Ночь.

”Я пропускаю их вперед и иду следом, любуясь и восхищаясь. Это моя стая. Читающая мысли, ловящая все на лету. Нелепая и замечательная. Запасливая и драчливая. Я могу полностью раствориться в нежных чувствах к ним — Черного нет, и некому сбить с меня сентиментальный настрой. Но боже мой, до чего же нас мало! Спохватившись, что отстал, тогда как следовало бы идти впереди, показывая дорогу, я убыстряю шаг и краем глаза ловлю последнее отражение в последнем шкафу — Македонского, утаскивающего за поворот свою сопящую ношу, почти слившегося с ним Сфинкса и еще кого-то, мелькающего белыми кроссовками сразу за нами, но исчезающего, стоит мне обернуться. Мне становится совсем хорошо. Специально для этого — последнего, невидимого — я начинаю вслух читать стихи. Совершенно дурацкие, такие, какие любил когда-то Волк: Зеленый день падучей саранчи… Предместных гор седые очертанья, А от полей до дома — две сумы. Две полновесных сумки стрекотанья…„ Диву даёшься как мы, даже несмотря на наше количество, носящие на себе свои миры и издающие массу звуков даже посреди ночи, смогли так тихо и слажено добраться до палаты, клетки, где держали нашего эльфийского дракона в преддверии казни. Я вошёл первым. Лорд полусидит полулежит на свое на своей койке, глаза на мокром месте, видимо он не ожидал, что я вернусь так скоро, а, возможно, что вернусь вообще, в любом случае дурак, но дурак наш, родной. Он тайком утирает влагу и о его слезах напоминают только слегка покрасневшие белки глаз, никто и не думает обратить на это внимание. Македонский опускает Толстого на вторую застеленную кровать, именно на ней я увидел тот злополучный сон. От воспоминания передёрнуло и я поймал на себе обеспокоенный взгляд Слепого, кому как не ему знать о моей нелюбви к Могу, но я лишь слегка качаю головой, сейчас важен только Лорд, и никакие мои реакции не должны лишить его счастья в последнюю ночь. Вожаче отступает, словно увидев, что я пытаюсь сказать. Наши ритуалы прощания с уходящими чем-то похожи на ритуалы прощания с ушедшими, мертвецами. Поэтому первым, что вытаскивает из своего массивного, обшитого всем на свете, гремящего рюкзака, Табаки являюсь свечи, много-много свечей, их он расставил по всему периметру помещения они стояли в пустых консервных банках, на блюдцах и в нескольких пепельницах. Свет выключили и комната погрузилась в полумрак, в нем сидящий на полу колясник приладил электроплитку и вытащил разнообразную посуду, кружки, стаканы, тарелки и многое другое, на тарелках через некоторое время появились бутерброды из всего, шакалиного производства, потом его окружили бутылки разнообразных настоек и чистой воды. Македонский садится на пол перед второй койкой, а рядом с Толстым пристраивается Горбач, готовый принять пост Македонского по слежке за неразумным, когда тот пойдет разносить всем кофе или вытирать лужи пролитых напитков. Лэри находит свое пристанище у изголовья второй койки, на котором сидела Наннета, на столько хорошо, на сколько может, имея в роли птичьей матери, горбуна, тот в свою очередь аккуратно и одобрительно ее поглаживал, стараясь не нарушить шаткого равновесия. Лорд уселся прямо, снова похожий на самого себя и откинулся на стену позади, место рядом с ним не пустовало и это чувствовали и знали все. Мы со Слепым сели на пол посреди комнаты, замыкая негласно образовавшийся круг. Мак разнес всем кофе, первый час мы провели молча, потом Горбач достал флейту и заиграл "песнь о листьях уносимых ветром" как заколдованные мы вступали по одному и к припеву пели все, тихо, но слажено, даже те кто не слышал эту песню раньше. Нас ветер гоняет, за ним мы летим, Нас в кучах сжигают и пепел без сил, Поднимет над лесом родимых осин, Тот ветер, что всех нас и погубил... Песня словно сняла с палаты заклинание молчания, только затихла последняя нота, они все заговорили как-будто ничего и не было. Кофе в чашках сменилось настойками шакалиного производства, непривычно молчаливый колясник очнулся и разразился какой-то длинной возмущенной тирадой, обо всем и ни о чем одновременно она началась где-то на хвойных деревьях, вдохновлённая скорее всего одноименной настойкой, и к данному моменту преобразилась и находилась на теме египетских богов и Сета в частности, то что иголка превратилась в бога уже никого не удивляло, Табаки, в своих лучших традициях, мог развить с кем-то диалог посреди этого монолога, на совершенно отвлеченую тему, а после, с многочисленным "о чем это то я..." вернуться точно к тому месту на котором прервался. В общем стал самим собой. Лорд уже в своих лучших традициях наорал на него минимум дважды, за то что он раздражал. Горбач ворковал над сидящей на его коленях Нанеттой. Лэри оживлённо докладывал последние собранные Логами новости всем, даже тем кто его не слушал, и очень гордился этим. Македонский то пропадал на месте, то появлялся где-то с тряпкой или бутылкой, привычно услужливый. Хвойный закончился, а мы и не думали остановиться. Время для нас словно остановилось и ни единой душе не хотелось, чтобы оно продолжало идти, мы все хотели застыть в этом моменте счастливые и пьяные, не думающие ни о чем кроме сейчас, и не чувствующие ничего кроме жизни во всей ее красе и разнообразии. Снова запели, на этот раз "о крыше видящей все" не так как в первый раз, кто-то пел чуть выше кто-то ниже, голос Лэри срывался на каждой 3 ноте, Шакал успевал развить пару мыслей между куплетами, но это было именно так, как поет четвертая, как она живёт, что есть она сама, и в этом была своя красота. Всему я свидетель, все знать я должна, Как в яркое солнце влюбилась луна, А я ведь всего-то покатая крыша, И на равнодушие обречена.... Ещё одна партия кофе, а потом снова и снова песни, танцы, смех, и ничего удивительного, что никто не проснулся от нашего шума, Дом забрал Лорда себе, принял его, и если и не может удержать, то даст ему насладиться этой ночью, даст нам попрощаться с ним, как со своим. Под сбивчивую, пьяную игру Горбача и столь же ровный отстук Шакалом ритма в импровизированные барабаны, мы вальсировали с Вожаком, вальсировали так хорошо, как только на то способны пьяные слепец и безрукий, под аккомпанемент соответствующего состояния музыкантов, отдавали пару ног, чуть не убились дважды споткнувшись о кровать и не сожгли всех заживо уронив пару свечей. А потом с хохотом я, и смешком Слепой повалились на пол. Все курили, поэтому, преисполненный заботы Мак, проветривал чуть ли не каждый час. Ночью, вступившей в свои владения, понизилась температура и сидя на полу все чувствовали небольшой сквозняк, хотя и не возникали, ведь угореть заживо в Могильнике не хотел, никто хотя мне этот каламбур даже показался забавным. Укрываясь от очередного порыва ветра золотоголовый эльф завернулся в больничную койку, и я чуть не отрезвел от того насколько сильно он стал напоминать мне покойника, обернутого в белую занавеску и в окружении свечей, чтобы не думать об этом я отвернулся и снова пригубил кофе, поспорил с Шакалом на счёт нескольких мифов и легенд о Моге, пытаясь сбросить с глаз приставший к ним образ покойника. У меня получилось. Ночь к нашему тогдашнему сожелению и моему нынешнему счастью не была самой длинной, а значит имела свойства подходить к концу, это и так невиданная щедрость от времени, замедлиться для нас. От еды остались лишь редкие крошки, кофе давно допито, а состайники отданы Морфею. Лэри пустал слюни опираясь на койку, Наннета уже давно видела 5 сон, укутанная в сделанное заботливым Горбачем, гнездо из одеяла. Табаки отключился посреди какой-то фразы, даже не успев соорудить себе кокон, Лорд застыл, как мраморная статуя. Слепой примостился у меня на плече, тихо дыша, и, может быть, внимательно слушая, по нему с детства сложно было понять спит он или слушает, что-то доступное ему одному. Со слипающимися веками, я, обращаясь к единственному из нас, кто больше никогда не уснет и не проснется, прочитал ещё один дурацкий рыцарский стишок. Опылился твои шлем и рапира, Не видать золотые глаза, Забрала тебя страшная сила. Дева с острой косой забрала... Утро наступило быстро, я проснулся из-за небольшого копошения возле и понял, что нам пора, за окном светало, через пару минут проснулись все остальные, кроме Лорда. Общими усилиями, в основном вставшего раньше всех Македонского, мы собрали все следы своего пребывания в этой комнате, от свечей побольше остались одно огарки, от тех что поменьше и вовсе почти ничего, парочка лужиц воска и все на этом, пустых бутылок было много, больше чем как казалось полных, так что возможно среди ночи кто-то выходил за добавкой, а может мне просто кажется, хотя просто так не бывает абсолютно ничего. Мы ушли тихо, ничего не потревожила сон нашего эльфа. Горгоны на посту уже не было, скорее всего среди ночи она ушла спать куда-то в другое место, может пустую палату, может в сестринскую. Той же вереницей мы проплыли мимо поста и вышли из Могильника на территорию Дома, дышать сразу стало легче. Уже чуть менее скрытно мы добрались до стайной и не разбирая вещей завалились спать. Сегодня мы все проснёмся с утра и продолжим жить ту жизнь к которой привыкли. Лорд сегодня проснется в одиночестве, он может даже подумать, что все это сон, а может и нет, но факт от этого не изменится и останется фактом, он проснется один и дальше ему придется учиться справляться самостоятельно. Люди умирают одни. Лорд уйдет один.