Часть 1

Глава 1. «В конце концов, все должно быть так, как есть и было всегда: великие вещи остаются для великих, пропасти — для глубоких, нюансы и дрожь — для утонченных, и, короче говоря, все редкое — для редких». Фридрих Ницше Гермиона Грейнджер не могла сосредоточиться ни на чем, дымка тумана затуманивала ее мозг, и это продолжалось уже несколько дней. Слова на пергаменте перед ней расплывались, когда она пыталась сосредоточиться, а голоса за пределами ее кабинета звучали как что-то похожее на то, что она находится под водой. Она покачала головой, но туман оставался. Она отпраздновала день рождения Джинни на выходных, двадцать один год заслуживал большого праздника, по словам ее подруги, но сейчас была среда, и похмелье обычно не длилось так долго. И ее затуманенный мозг был не единственной проблемой. В течение нескольких недель мышечные спазмы и дрожь терзали ее тело; ее сердце билось беспорядочно в течение нескольких минут, и временами она чувствовала, что не может дышать. Она не чувствовала себя больной, она чувствовала себя тяжелой, беспокойной, как будто ее тянул вниз свинцовый шар. А потом были сны. Сны, которые она никогда не могла вспомнить, разбудили ее, хнычущую и свернувшуюся в клубок. Ее целитель отмахивался от ее симптомов, просто говоря Гермионе, что она слишком много работала и ей нужно немного отдохнуть. Гермиона в конце концов убедила ее прописать снотворное, и целитель отпустил ее. Но это не помогло. На самом деле, зелье ухудшило ситуацию. Она проснулась тем же утром, после того как впервые за несколько недель крепко спала, и действительно смогла вспомнить свой сон. И это был сон, не похожий ни на один другой, который она когда-либо видела. Огромный, голый мужчина лежал под ней, пока она вяло двигалась над ним. Мышцы были в идеальном тонусе. Сильные руки на ее бедрах. Чувство наполненности, как никогда прежде. Чувство власти над ним, с которым он не мог бороться. Образы и чувства были настолько яркими, что когда она проснулась, это был отчаянный крик и непреодолимая боль, которую она, казалось, не могла успокоить. Она оперлась на стол, обхватив голову руками, стук усиливался с каждой минутой, и она застонала. Она была Гермионой Грейнджер. А Гермиона Грейнджер никогда не болела. Перцовое зелье, которое она принимала, не помогло, а аспирин был еще менее эффективен. Но у нее не было времени болеть. Она оставила монотонность, которой было Министерство, год назад, к большому удивлению всех. Но жизнь политика, жизнь, которую она думала, что хочет, оказалась скучной и утомительной, а законы, которые должны были быть простыми и легкими в реализации, требовали целой вечности, чтобы даже подумать. Ее новый магазин редких и коллекционных книг наконец-то составил конкуренцию давно существующим магазинам, и выходные дни были невозможны. За последние два месяца магазин начал набирать обороты, и внезапный интерес к ее предприятию оставлял мало времени на жизнь вне работы. И она только недавно смогла нанять кого-то в помощь. Ханна Эббот была для нее настоящим подарком судьбы. Ее познания в книгах были такими же глубокими, как у Гермионы, и эта пара стала эффективной командой. И она никогда бы не подумала, что в свои двадцать три года Гермиона достигла своей мечты. Но также в свои двадцать три года она была измотана. С мрачной решимостью Гермиона потянула к себе пергамент, яростно сосредоточившись на написанных на нем словах. Она преуспела в игнорировании всего, кроме поставленной задачи. Но как бы она ни старалась, слова все равно, казалось, плыли по странице. Она застонала от разочарования и ударилась головой о стол. Что с ней происходит? — Полагаю, обед сегодня не состоится. Ты выглядишь ужасно,— усмехнулся Рон, входя в ее кабинет. — Тебе нужно несколько выходных. Голова Гермионы резко вскинулась на звук голоса ее друга, нахмурившись на его нелепую ухмылку. — Всё еще отходишь от выходных? Он рассмеялся, и этот звук действовал ей на нервы. -Заткнись, Рон, — огрызнулась Гермиона. — Ты так много пьешь, что, вероятно, никогда не будешь трезвым. Не понимаю, почему Даф тебя терпит. — Эй, — Рон был поражен ее тоном и намеками. — Я слишком занят с аврорами, чтобы столько пить. И я бы в любом случае не стал, ты же знаешь. — Извини, — пробормотала Гермиона, но даже для ее собственных ушей ее извинения прозвучали пустыми. — Не знаю, что со мной. Я неважно себя чувствую уже... на самом деле уже некоторое время. Рон сел на стул напротив нее и улыбнулся. — Ты слишком много работаешь, ты всегда так делала. Нет ничего плохого в том, чтобы взять несколько выходных. — Так сказал мой Целитель. — Может , мне стоило стать Целителем, — ухмыльнулся ей Рон и наклонился вперед в своем кресле. Гермиона тут же села, вжавшись в свое кресло. Внезапно ее окружил запах, от которого она едва не задохнулась, и она прижала руку ко рту и носу, пытаясь остановить едкий запах. —Гермиона , — начал Рон, выглядя встревоженным. — Ты в порядке? Она покачала головой, тяжело сглотнув. Запах тек от него волнами, и вонь была такой сильной, что ей пришлось закрыть глаза. Запах напомнил ей о горелой и гниющей плоти. Как после битвы за Хогвартс. Ее желудок сжался, и она бросилась в ванную, упала на колени и вырвала жидкую, водянистую кашицу в унитаз. — Черт , Гермиона, — Рон стоял в дверном проеме, широко раскрыв на нее глаза. Она подняла голову, чтобы посмотреть на него, и вонь снова ударила в нее. Ее голова опустилась, и волосы упали на лицо, как вуаль. Ее живот скрутило, и она задохнулась, но ничего не произошло. — Эй. — мягко сказал Рон, приседая рядом с ней, его рука легла ей на спину. — Я думаю, тебе пора домой. У Гермионы перехватило горло, и она снова задохнулась, он был слишком близко, и от запаха, кружащегося вокруг него, на глаза навернулись слезы. Она протянула руку и оттолкнула его. —Тебе нужно уйти. —Всё в порядке. Я видел и похуже, чем то, как кто-то блевал. Он провел рукой по ее спине, как она предполагала, успокаивающе. Но это только разозлило ее. — Уйди. Прочь. От. Меня. Она резко повернула голову к нему и зарычала. — Сейчас. Ухмылка Рона погасла, а лицо побледнело от ее рычания. Он встал и поднял руки, медленно отступая. — Гермиона, что... — Отвали, Рон! — выкрикнула Гермиона эти слова, и Рон чуть не упал назад, отползая прочь. — Я позову Ханну, — крикнул Рон, и она услышала его торопливые шаги, затем дверь ее кабинета захлопнулась. Гермиона откатилась на пятках и прислонилась к стене, прижав ладони к глазам, затем заколебалась. Она глубоко вздохнула; тошнотворный запах был не таким сильным теперь, когда он вышел из комнаты. Что, черт возьми, происходит? Почему, черт возьми, ее друг так отвратительно пахнет? И почему Ханна не учуяла его, когда он вошел, и не выгнала из магазина? — Блядь — простонала она и откинула голову назад к стене. — Гермиона? — Ханна звучала осторожно. — Рон сказал, что ты заболела. — Неудивительно, — Гермиона посмотрела на нее. — Как ты могла это выдержать? Брови Ханны нахмурились: — Выдержать что? — Вонь, — поморщилась Гермиона, — Он пахнет смертью. — Нет… Ханна покачала головой в замешательстве. —... на самом деле нет. Гермиона понюхала воздух, запах все еще оставался. — Он у двери? Ханна оглянулась через плечо, нахмурилась, а затем снова посмотрела на Гермиону. — Да. Как ты узнала? — Он пахнет смертью, гниющей плотью. Ханна поморщилась, когда Гермиона поднялась на ноги. — Рон, тебе действительно нужно уйти. Пожалуйста. — С тобой все в порядке? — позвал он. — Я волнуюсь. — Просто дай мне день или два, чтобы понять, что не так. Я уверена, со мной все будет в порядке — ответила Гермиона. — Извини, что накричала на тебя. Она услышала, как он рассмеялся. — Не хуже обычного. Дай знать, если что-то понадобится. Она прижала кулак ко рту, когда по комнате прокатилась еще одна волна ужасного смрада, когда он ушел. Она посмотрела на Ханну, которая никак не отреагировала. — Как ты можешь не чувствовать запаха? Над дверью зазвенел колокольчик, свидетельствующий о том, что Рон ушел. Гермиона глубоко вздохнула и с облегчением выдохнула. — Может быть, это… Ханна положила ладонь одной руки на лоб Гермионы, заставив ее фыркнуть. — Что ты делаешь? Ханна успокоила ее и обхватила пальцами другой руки запястье Гермионы, нащупывая пульс. — Тебе не жарко, и пульс в порядке. Я не знаю, что это. Тебя кто-то проклял на выходных? Гермиона покачала головой. — Я так не думаю, но по ощущениям это именно так. — Иди домой. И оставайся там и завтра— сказала ей Ханна. — На самом деле, оставайся дома до конца недели. Я попрошу Джинни помочь здесь. У Гарпий сейчас не сезон, так что у нее много свободного времени. Гермиона собиралась возразить, но выражение лица Ханны подсказало ей, что она выглядит так же плохо, как и себя чувствует. — Ладно, — сказала она, побежденная. — Но если что-нибудь случится… — Да, да. Ханна протянула руку и схватила Гермиону за оба плеча. — Ты узнаешь первой. Иди домой. Отдохни. Не возвращайся до понедельника. Гермиона вышла из камина в гостиную и инстинктивно понюхала воздух. Резкая дрожь пробежала по ее телу; слабый аромат, который был чем-то знакомым, но которого она никогда раньше не замечала, висел в воздухе. Он пах Гарри, с подспудным запахом Пэнси . Рон, возможно, уже рассказал им о том, что произошло, но никого из ее друзей не было в гостиной, и прошло больше недели с тех пор, как они последний раз приходили, что делало запах еще одной аномалией, которая сбивала с толку. Она подняла руку, прошептала Homenum Revelio и ждала. Она не была такой параноидальной, как некоторые, война сделала некоторых полукровок и маглорожденных чрезмерно осторожными, но она действительно защищала свою квартиру с помощью чар и заклинаний, чтобы разрешить доступ только тем, кого она одобряла. Ее друзьям, конечно, были рады, но они никогда не были в ее доме без ее присутствия. Она снова понюхала воздух, огляделась, но чары ничего не выявили. Быстро взмахнув рукой, Гермиона наложила очищающие чары, а затем бросила сумку к ногам, пока магия избавляла ее квартиру от запахов. Она скинула куртку и провела руками по непослушным кудрям, сильно нажимая пальцами на кожу головы, пытаясь выжать пульсацию из головы, и сделала шаг к дивану. Но когда ее нога приземлилась на пол, ноги подкосились, и она рухнула на ковер с удивленным криком. Что-то было не так. Она попыталась подняться, но тяжелый вес, казалось, прижимал ее обратно. Это было безумие. Она не чувствовала себя больной, несмотря на рвоту, а Ханна, прижав руку ко лбу Гермионы, исключила лихорадку. И теперь, когда она была вдали от Рона, едкий, жгучий, гниющий запах исчез. Что-то определенно было не так. Гермиона попыталась еще раз подняться с пола, но те немногие силы, что у нее остались, полностью покинули ее. Ее руки дрожали и подгибались, и она снова ударилась об пол. Она застонала, отчасти от разочарования, отчасти потому, что ее тело начало болеть, и эта боль становилась ей слишком знакомой. Ее соски напряглись, а ее внутренности сжались, и она не жаждала ничего, кроме потребности почувствовать обнаженное тело мужчины, который преследовал ее во снах под ней. И страх ее жажды совершенно незнакомого человека схватил ее так крепко, что ей стало трудно дышать. Из ее горла вырвался стон; желание, нарастающее внутри нее, было почти невыносимым. Никогда прежде она не испытывала такой необузданной потребности, которую чувствовала и во сне, и при пробуждении. Никогда прежде она на самом деле не была даже близкой с мужчиной. Они с Роном едва ли были вместе достаточно долго, чтобы сделать что-то большее, чем обменяться несколькими подростковыми поцелуями. И она не нашла никого с тех пор, как это даже пробудило ее интерес. Но теперь ее ночи превратились в череду самых эротичных снов, которые только можно себе представить. По утрам она просыпалась с внезапной настойчивостью, задыхаясь от желания освободиться, которое она понятия не имела, как найти. И лицо в этих снах... Оно было размытым, но она каким-то образом узнала его. Он казался знакомым, он также казался таким опасным. Но тот факт, что безликий мужчина, который стал почти еженощной чертой ее подсознания и вызвал неумолимое желание, о котором она на самом деле не знала, сбил ее с толку. Гермиона закрыла глаза, пытаясь подавить поднимающуюся температуру. Она крепко сжала бедра и медленно покачалась вперед и назад, инстинкт, о существовании которого она никогда не подозревала. Она подняла одну тяжелую руку к горлу, потянула расстегнутый воротник рубашки и провела пальцами по выпуклости груди. Она чувствовала, как колотится ее сердце, как учащающийся стук-стук-стук громко отдавался в ушах, когда внутри нее нарастал жар. Она ахнула. Ее кожа была влажной, ее тело дрожало, и образ его промелькнул в ее сознании. Она вскрикнула, крошечная вспышка неизвестного удовольствия пронзила ее глаза, распахнувшиеся, наполовину ожидая увидеть своего таинственного незнакомца в комнате с ней. и ее А затем все стихло, закончившись так же быстро, как и началось. Она перевернулась на спину и уставилась в потолок, пока ее дыхание не стало легче. Что за чертовщина происходит? Подняться с пола потребовало почти монументального усилия, и когда она шла на кухню, ее ноги были словно свинцовые. Она налила себе стакан воды, медленно выпила его, прокручивая в голове вопрос Ханны: «Кто-то проклял тебя на выходных?» Это было возможно, предположила она, но она знала, что происходящее не было вызвано проклятием — последствия проклятия должны были исчезнуть за несколько дней. Кроме того, ее симптомы, если это вообще были симптомы, продолжались неделями. И никакие книги или целители не могли дать никаких объяснений тому, что она испытывала. Она проглотила остатки воды и направилась к лестнице, слишком напуганная, чтобы аппарировать в ее нынешнем состоянии, и она увидела себя в зеркале в коридоре. Ее лицо раскраснелось, щеки были в розовых полосах. Ее волосы были в беспорядке, но вместо их обычного непослушного состояния, они выглядели так, будто их... крепко взъерошивали. Но ее глаза... они были такими, каких она никогда не видела. Теплый, темно-коричневый, который она обычно видела в своем отражении, исчез, и на нее смотрел насыщенный золотистый оттенок. Она была поражена огромной разницей, но ее пленила странность. Она не могла вспомнить время, когда ее глаза выглядели светлее, даже при самом ярком дневном свете ее глаза никогда не менялись. Она наклонилась ближе к зеркалу, как будто это могло изменить состояние ее глаз, но они остались прежними. — Какого черта...? пробормотала Гермиона своему отражению и затем замерла, идиотски уставившись в него, ожидая ответа. Нахмурившись на собственные мысли и свое неотвечающее отражение, она повернулась и продолжила свой путь вверх по лестнице. Душ был тем, что ей было нужно, чтобы успокоить свое тело и прочистить голову. Включив воду, она разделась, пока она согревалась, и бессознательно провела рукой по предплечью, не глядя на слово, которое она так привыкла видеть. Она знала, что никогда не избавится от этого, и как бы она ни старалась, ей еще предстояло избавиться от привычки пытаться. Еще один удар тепла пронесся по ее телу, на этот раз меньший, но тем не менее сильный. Она поморщилась и прижала руку к животу, глубоко дыша и ожидая, пока ощущение пройдет. Гермиона опустила голову под воду и закрыла глаза, когда вошла в душ. Звук падающей воды казался громче в ее ушах, как будто она могла слышать каждую каплю, когда она ударялась о плитку, тяжелый шлепок, за которым следовал более легкий всплеск, когда капли распадались при ударе. Даже пар, казалось, имел свой собственный резонанс, смешиваясь с прохладным воздухом. Она зажмурилась сильнее, желая, чтобы звуки ушли. Но ее действия, казалось, только усилили ее осознание. Птицы снаружи. Шум ветра в деревьях. Голоса ее соседей, когда они проходили мимо. Она заткнула уши пальцами, и звуки немного приглушились. Но отсутствие зрения и звука только усилило ощущение воды на ее коже. Ей хотелось плакать от истощения и смятения, которые были почти удушающей смесью, но ее слезы отказывались течь. Почему она вдруг могла чувствовать, видеть, обонять и слышать больше всего вокруг себя, не имело никакого смысла. Образы в ее снах были безумными, а чувства, которые они вызывали, были еще более безумными. Повышенное осознание всего вокруг нее было абсурдным. Запахи, которые она никогда не замечала, но теперь могла обонять с ясностью, которая ее переполняла. Успокаивающее прикосновение ее друга детства вызвало необъяснимый гнев. И ее глаза... Ее чувства были перегружены, и не было понятной причины, почему. Все, что она знала, это то, что что-то определенно было не так. Очень, очень не так.