.

      В моей груди поселилась чернота.       Вот уже год, как я лишилась покоя. Поначалу не боялась. Ну, подумаешь. Ну, чернота да чернота. Не чернота даже – грязно-серая хмурь. Всего-то.       Вон у других ее в усталых, раздраженных и осунувшихся лицах еще больше.       Но… оказалось, нет.       Чернота других людей не выходила за пределы настроения. Моя же росла да пускала грязные шипастые корни. И выпивала всё.       Все эмоции, все краски. Даже – вот подлая ирония – саму меня.       Чернильные лианы пролегли по венам. Черные щупальца переплелись вокруг мозга.       Но основной очаг решил разместиться в груди, нагло подвинув в сторону вяло бьющееся сердце.       Чернота, столь темная, что будто бы вместила в себе всю тьму бескрайнего космоса.       Я и сейчас чувствую ее.       Вернее, чувствую всегда, абсолютно всегда.       Она не воображаема, не невесома.       Сидит вон между ребрами мерзким комком, склизким таким, холодным. Студенистым.       Будто и не чернота вовсе, а позабытый с новогоднего застолья холодец. Мерзость та еще, словом.       Так и хочется откинуть от себя подальше.       Я и пыталась, правда. Бегала по врачам, обследования проходила (МРТ и рентген, оказывается, черноту не фиксируют), пила всё более и более сильные таблетки.       Психолог – невролог – психотерапевт – психиатр.       Витамины – успокоительные – антидепрессанты – антипсихотики.       И ничего. Только сорванный желудок да подло смеющаяся желейными стенками чернота.       Пришлось даже полежать в диспансере — то еще приключение “вошли и вышли”. Черноте понравилось: столько внимания ей одной и никаких отвлекающих факторов.       Тогда-то она и решила, что альвеолы в легких херней страдают, — подумаешь, воздух! — и наполнила их густой нефтью.       С тех пор и дышать-то толком не выходит — того гляди, из носа вместо углекислого газа кляксы посыпятся.       Именно посыпятся — студенистые, склизкие, как и главная падла под сердцем.       Ожидаемо, но таблетки и их выписывальщики не помогли: в итоге так и отпустили, вооружив диагнозом в три полных строки.       Но это уже неважно.       Чернота захватывает всё больше и больше — вот теперь и по коже медленно ползут чернила. Вязкие, скользкие. Одна польза: акне теперь не видно.       Как люди от меня не шарахаются — ума не приложу. Но они вроде как и не видят.       Я же перестала бояться. Просто молча ждала этого дня. Предвкушение которого поселилось где-то глубоко за ребрами, прямо в чернильном студне.       И именно сегодня чернота решила проклюнуться и выйти.       В отражении окна я не вижу себя — лишь иссиня-черный силуэт с моими очертаниями.       Стоит испугаться бы да сил нет.       Не получается даже когда мрак посреди груди разрывают ярко-белые глаза с острыми зрачками и частокол таких же острых и белых зубов ниже. — Ну наконец-то! — произносит пасть между четвертой и пятой парой ребер, а дребезжащий голос будто бы сам собой раздается в висках. — Наконец-то! Давно пора уже! А нам ведь еще возвращаться в Навь!       Я не понимаю ни слова, что втолковывает странная черно-белая морда в отражении. Но отчего-то даже рада ей, словно и сама давно жаждала с ней поговорить.       Вечно опущенные уголки губ устремляются вверх, даря робкую, но самую яркую за последнее время улыбку.       Да, именно так.       Чернота права: настало время двигаться дальше.       В Навь.