Часть 1

Улыбки давят. Порой на лёгкие, и лишь иногда на сердце. Ты видишь, как у других счастье в глазах льётся через край, но сам губы кусаешь, пока на языке эгоизм твой тает. Ты молчишь. Молчишь так долго, целую вечность, кажется. И за фейерверками из окна своей комнаты наблюдаешь устало, вновь размышляя о смысле этого праздника. Раз за разом, год за годом, а чувство, что ты просто отбываешь свой срок, печёт в груди всё сильнее. Мидори взглядом по строчкам бегает, комкает письмо и приступает к следующему: «Дорогой Одзи-сан , я предпочитаю считать, что в прошлый раз у Вас просто не нашлось времени, чтобы навестить меня и наградить подарком (хоть мой брат его и получил). Или, возможно, я не слишком хороша себя вела, как подобает послушному ребёнку? В таком случае Мидория тоже не заслужил! Это из-за него мне приходится терпеть всё. Наверное, если я напишу сюда проделки моего брата, то он в жизни больше ничего не получит от Вас. Но хорошие дети не ябедничают, а я хорошая . Вот только я не понимаю, чем заслужила это всё, ведь…» Ведь-ведь-ведь . Изуки кривит губы в ухмылке, ногтями впиваясь в бумагу тонкую. Она раньше всегда причины искать пыталась, оправдывала каждого, пока ненависть плёнкой все органы обволакивала и копилась внутри. Отвратительно, очень отвратительно было наблюдать за всеми, когда внутри неё жило страшное Ничего. И с каждым разом Н ичего разрасталось всё сильнее, в конечном итоге — поглотило полностью, сжимая в удушливых объятиях и проходясь мерзотными пальцами по рёбрам. Слева три последних письма, неаккуратно перевязанные алой лентой. Три — число счастливое. Должно быть таковым, по крайней мере. Имя её тоже из трёх слогов состоит. А ещё столько раз она умирала и вставала вновь, игнорируя пульсацию в башке. Мидори п е р е р о ж д а л а с ь, в то время как вселенная давала по швам, рвалась на все части, разливаясь пустотой в глазах её чёрных. Вместо луны — люстра с хрустальными вставками, вместо звёзд — пыль, скопившаяся за несколько месяцев в забытом доме. Она поднимается с пола, накидывая на себя толстовку в спешке. У Мидори собственные догонялки, в которых правила диктует её прошлое. С этим не получится бороться, только убегать и прятаться на деревьях или в дальнем шкафу. Вот только в этот раз скрыться не получается. — Ты серьёзно в одной кофте по улице собралась щеголять? Ну и жуть!— У Хаджиме щёки красные, но выглядит он менее хмуро, чем обычно. Праздник же, всё-таки. Изуки удивлённо смотрит на собственную входную дверь, пока письма в руке её обжигают ладонь. Кажется, будто красным высекают по коже, перечёркивают линию судьбы и жизни. Их у неё, по правде, нет. — Вы чего тут? Вопрос остаётся без ответа, потому что не догадается только идиот. Они пришли к ней . Мидори затылок потирает, пока внутри что-то очень тёплое разливается от этого осознания. Она моментально забывает, куда шла. Иваизуми проходит внутрь, слегка плечом задевая, бормочет тихо, что никто бы и не позволил ей киснуть тут в одиночестве под Новый год. И сердце, словно камень, летит вниз. Она себя вновь ощущает семилетним ребёнком, который лишь желал, чтобы в эту новогоднюю ночь его никто не покидал. Который настолько отчаялся, что в сказки взрослых верил намного дольше, чем все остальные дети. Изуки в шоколадные глаза напротив вглядывается, тонет там, когда Ойкава за плечо обнимает. — С наступающим, — произносит так тепло-тепло, что Мидори почти захлебывается в самой себе. Ничего в ней отступает в дальний угол, задвигая за собой шторы. — Ты куда-то хотела сходить? — Выкинуть кое-что надо, — она письма за спиной прячет, — Наверное. Тоору понимающе кивает и протягивает руку вперёд: — Если ты не уверена, то я могу подержать это у себя до лучших времён. Обещаю утихомирить своё любопытство. Ей кажется, что так она никогда не сможет отпустить груз, который вниз тянет, но ладони печёт очень сильно. Ещё чуть-чуть, и точно расплавятся, превратятся в бесформенную массу и утекут. Мидори слишком больно терпеть, Мидори так устала, и потому наспех письма в чужую руку вкладывает, невесомо касаясь пальцами тёплой кожи. И наконец свободно выдыхает. Впервые за последнее время. Ничего внутри негодует, ему дотянуться до струн души хочется, чтобы подёргать всё разом. Ничего сейчас очень-очень злой, он бьётся в четырёх стенах, бросаясь из одного угла в другой. Мидори Ничего не слушает, лишь сильнее прижимается к Тоору, чувствуя невозможно сильный аромат какао. Ойкава всегда был понимающим по отношению к близким, — к ней в особенности, — Изуки это в друге обожает. Обожает, что он никогда не сомневается в своей семье (пальцев посчитать не хватит, сколько раз тот открыто заявлял, что она — часть его семьи, самая родная) и всегда готов встать на их сторону. Но он сомневается в себе. Особенно теми вечерами, когда зависает в спортивном зале, снова и снова тренируя подачу. Они оба застряли в петле, каждый по своей причине. Они вместе в Аду, но на разных кругах. Так далеко друг от друга, и ведь всё равно понимают без слов. — Предупредили бы хоть, что придёте, — Мидори руки в карманы обратно суёт, устало хмыкая. У неё самой новогоднего настроения ноль. Она традиции не чтит, а украшать дом еловыми ветками бессмысленным делом считает: потом ведь всё снимать придётся, а это ещё куча забот. Но для друзей могла и постараться, если бы только ей сказали. Сама Изуки ни за что бы не задумалась, что кто-то готов променять уютный праздник с семьёй на её унылую компанию. — Это должен был быть сюрприз, но мы не ожидали, что встретим тебя прямо на пороге, — Ойкава в телефоне что-то разглядывает, а затем резко останавливается, вновь расплываясь в улыбке. — Ты только не парься, лады? Обещаю, это будет твой самый лучший Новый год. Ей сказать хочется, что факт их наличия у неё дома уже придаёт этому празднику капельку смысла. Но Мидори вновь молчит, поджимая губы. В собственных сомнениях давится. Снова. А ведь так многим поделиться хочется. Тоору касается её щеки аккуратно. Нет, не потому что фарфоровая, Изуки ведь и не кукла вовсе, чтобы из фарфора быть. Изуки не кукла , и Ойкава её таковой никогда не считал. Просто к ней хочется относиться осторожно и без резких движений. — Не стоит говорить очевидных вещей. Я и Ива-чан знаем, как сильно ты рада нас видеть. Он прядь волос ей за ухо заправляет и переводит взгляд на окно, за которым снег на землю хлопьями падает. Ойкаве кажется, что Мидори — олицетворение этой погоды: весь вид её изящен, но она холодная, как лёд. И такая долгожданная. Если потребуется, Тоору готов ждать хоть целую вечность. Потому что ему недостаточно смотреть издалека за этим превосходством. — Разумеется рада, без вас мне пришлось бы пить в гордом одиночестве, а на утро мучиться от похмелья, — она ногой по полу шаркает, смотря сквозь него. Защитный механизм работает лучше любых часов. Однако Тоору лишь смеётся, хлопая по плечу, а на выдохе серьзёным голосом говорит, что алкоголь ей сегодня никто не собирается давать, и вообще, пить они не будут. Как минимум потому что Изуки на колёсах. Ойкава от этих планов, которым уже не свершиться, честно говоря, в шоке. Ему думать хочется, что она просто не в курсе последствий подобной «мешанины», хоть что-то внутри и подсказывает, что это вовсе не так. Мидори — это Мидори. Никакие таблетки не изменят ситуацию в лучшую сторону так быстро. Но с каждой неделей ей правда легче. Тоору замечает это, когда Изуки перестаёт на пальцы тейп мотать, а на костяшках её больше не видны синяки. Мидори легче, и сейчас она каждый раз устало улыбается на нелепые шутки. Улыбается по-доброму, пока в глазах тускло сияют блики. Тоору знает, что ей нужно время. Она призналась в этом сама, сжимая пальцами ткань его футболки тогда . Говорила, что не тот человек для отношений серьёзных, и единственное, что её ждет в будущем, — это самовыпил. Но в итоге Изуки всё рассказала, вывалила правду ему в душу в надежде, что он уйдёт. Откажется так же, как и остальные, громко хлопая дверью напоследок. «Пожалуйста, разочаруйся во мне, как все остальные». Ведь я так не хочу делать _тебе_ больно Прошлое Мидори — это огромное чёрное пятно на белой бумаге, где в середине, словно в главной роли, танцует Ничего , и даже так он не позволит ей забыть всё. Отпустить, принять, но только не забыть, ибо Изуки должна помнить. Хотя бы ради тех приятных воспоминаний, которые она сама вложила ему в руку сегодня. Ойкава будет хранить те письма долго, а затем они вдвоём обязательно прочтут их, смеясь и обливаясь слезами одновременно. Ничего станет ничем. — Спасибо, — Мидори целует его в уголок губ невесомо и даже нежно, пальцем ведёт по щеке, пока мир в глазах Тоору успевает перевернуться миллионы раз. Сердце стучит. Стучит не как обычно, а прям барабанит. Громко, звучно, и, наверное, слышит его сейчас абсолютно вся Япония. К лицу приливает кровь: Ойкава каждой клеткой чувствует, как оно горит в темноте коридора. Изуки тоже сглатывает тяжело и отворачивается, закидывая руки за голову. Думает, что блядство. Но очень приятное и щекотливое блядство; такое, которое невозможно ни с кем другим. Только с ним . С Тоору, таким же блядским, и, к слову, не-воз-мож-ным. С её Тоору. Он медленно того места касается, вслед Изуки смотря, и кажется, будто вокруг всё искрится, а в голове личные фейерверки считают секунды до запуска. Это было так ахуительно хорошо, что ему этот момент ещё и ещё пережить хочется. Ойкава даже не чувствует себя двенадцатилеткой от того факта, что они даже не поцеловались толком, а он уже пищит от счастья. Это нельзя сравнивать с остальным. Незаконно просто. Тоору прописать это готов где угодно, да вот другие всё равно не поймут. — Мне считать это новогодним подарком? Если да, то это самый лучший из всех, — он догоняет её на входе в гостиную, где Иваизуми по телефону еду заказывает. — Обещаю в следующем году тоже быть хорошим мальчиком, чтобы чаще получать поцелуи от тебя. Мидори закатывает глаза. И на губах её цветёт улыбка. Не ухмылка, а улыбка, которую она сдерживать не в силах больше. — Что, уже потёк? Или всё-таки ухмылка. — Всю романтику уничтожила, как талантливо! — Ойкава руки на груди скрещивает, но дуется не всерьёз. И ему так хорошо: Тоору нашёл свой личный покой с ней рядом, и теперь надеется, что однажды и Мидори его обретёт. А на улице гремят фейерверки, уже настоящие, яркие такие. Он её за руку тянет, чтобы из дома выйти, и наблюдает за разноцветными пятнами, которые в глазах Изуки в пыль превращаются, рассыпаются, оставляя за собой лишь мерцание. Ойкава т а е т очень мучительно, на носки встаёт, прикасаясь сухими губами к виску холодному. Ничего внутри прошибает током окончательно. Это их первая совместная победа. — С Новым годом, Мидори.