Часть 1

- Олег, открой мне! Олег! - Он слышит, как она стучится в дверь, но открывать, тем не менее, не собирается. Упирается ладонью в гладкое дерево, прижимаясь к ней лбом, а вторую руку опускает на ручку, которая то и дело судорожно дёргается, угрожая сломаться, и напоминает себе лишний раз, что надо было бы сменить замки. Они, вообще-то, вместе это сделать хотели, с тех пор, как он проебал ключи где-то в такси, кажется, потому что мало ли, вдруг воры. Ключи-то потом нашлись, причём неожиданно в студии, но идея сменить замок, если не саму дверь, на что-нибудь понадёжнее, осталась. Ну, видимо, он реализует её сам. Крики по ту сторону двери тем временем продолжаются, и он старается не вслушиваться в то, что она говорит, потому что так будет только хуже, он начнёт сомневаться, а он же... Он же всё уже решил, ну? - Олег, пожалуйста! Не принимай это решение за нас двоих, чёрт возьми! Для него все её слова слышны, словно сквозь омут, сквозь толщу воды, что переплыть невозможно. Однако на самом деле, будь это ночь, соседи уже давно бы вызвали полицию. Но он знает, что сейчас - середина буднего дня, а потому никого на их этаже, как и, скорее всего, на соседних, насколько он вообще помнит своих соседей, дома нет. Даже вот той дамы со смешной собачкой, чьей породы он не знает, но которую частенько видел из окна, и даже лично, если к этому времени возвращался домой или шёл куда-то. Он сталкивался с ними настолько часто, запомнив больше, разумеется, собачку, чем эту женщину, что волей-неволей запомнил график их прогулок, и судя по прыти питомца, непонятно, кто кого выгуливал. Так что да, свидетелей их разрыва не будет, и это к лучшему. Ему и так тошно от того, что он сам это видит. И слышит. И инициатором этого тоже стал он, но продолжаться так, разумеется, больше не может. - Насть, уйди, пожалуйста, я тебе уже всё сказал. С этих пор можешь считать, что мы больше не знакомы. - Ты не имеешь права так со мной поступать! - В её голосе звучат страх, боль и отчаяние, но ещё там слышится злость, и от этого ещё хуже, потому что он знает, он всегда знал, что она - невероятно сильный человек, иначе бы они вообще не начинали встречаться, блин. Помимо своей красоты она привлекла его своей волей. И своим практически, кажется, бесконечным терпением и добротой - другая бы его столько выдерживать не смогла. И кто знает, насколько бы ещё её хватило, если бы он не решил прекратить это после очередного их скандала. Сам, резко, вот так - как срывают пластырь с ранки, где уже успела образоваться тончайшая корочка. Поначалу всё было очень здорово, они были влюблены и счастливы, он посвящал ей песни, она ему - свои труд и время, выгораживая его, решая за него сложные вопросы, следя за его питанием, бытом и распорядком дня. Он старался отвечать тем же - как мог. И они правда старались держать во всём этом баланс, каждый раз убеждая себя, что делают это, потому что любят друг друга. Вот только с развитием популярности группы становилось всё больше работы, для них обоих. И всё чаще, доставляя завибрировавший в кармане штанов телефон, и видя, как на экране высвечивается её имя, он просто тупо на него смотрел, а потом убирал телефон в карман с чувством вроде как и любви к ней, что она вспоминает о нём и беспокоится, и стыда, что он вроде как бы может и хочет ответить тем же, но для этого надо ответить на её сообщение, а сейчас как-то... Ну... Не получается. Сбивает настрой, что-то вроде того. А ведь он тут, вообще-то, тоже не балду гоняет, а тоже работать пытается, чтобы хоть какую-то копейку в дом приносить. Да чтобы ей же, блин, иметь возможность сделать приятное! Захватить её любимый энергос или шоколад по пути домой, или вдруг даже купить ей цветов. И он по привычке делает каждый раз первое, но уже без души как-то, и вообще не помнит, когда делал в последний раз второе. Но она вроде не жалуется, так что он думал, что ей нормально, и тему эту не поднимал. Да только она сама подняла её, когда он в очередной раз заявился домой под утро. Возможно, если бы он изменял ей, и то было был легче, но ведь она знала, что он работал, был на своей этой студии, и, чёрт, она же знает, как никто другой, как это сложно, насколько ему это важно, и не стала бы упрекать его в чём-то подобном, вот только её всё сильнее начало мучить ощущение, что в каком-то смысле это измена. Что он старательно избегает её, потому что готов жениться на работе, как только в их стране одобрят подобные браки. А он ненавидит ревность, о чём не раз говорил ей. И из всей её речи, когда она подняла этот вопрос - уже не в первый раз, между прочим, - вычленил именно это, где-то по пути потеряв все остальные её аргументы в духе “Да ты посмотри на синяки под своими глазами, ты уже сам не помнишь, когда в последний раз спал!”, и “Ты просто выгоришь так дотла, Олег, и свалишься без сил, уже не сумев ничего написать!”, отрицая их, как явление. Поэтому да - это всё было заезженной пластинкой, кто-то забыл убрать её с граммофона, и игла всё терзала виниловый диск. Так что... Вот куда-то сюда это всё и вылилось. В неё, стоящую за дверью, и что-то ему кричащую сквозь дверь. А он изо всех сил старался не вслушиваться, какой-то частью себя, будто бы ещё не отмершей, отмечая, что обычно она куда спокойнее и сдержаннее. А в него вливалась тоска, и при этом ощущение чего-то странного  - кажется, отстранённого покоя. И уже ночью, когда она давным-давно ушла, потому что в ней победила гордость, и она просто сделала это, прыгнула в эту пропасть, не зная, что будет там, на дне, решив, очевидно, начать новую жизнь без него, он наконец остаётся один. Они ещё не обсуждали, как это всё будет в профессиональном плане, как их разрыв скажется на его карьере - кроме очевидного, что он сочинит об этом новую песню, а может быть, целый альбом настрогает, - но это они решат после. Если она вообще откажется от малейшего контакта с ним, так будет даже лучше. Да, один он точно потонет, но в её баллоне осталось кислорода на последний вздох - пусть оставит его себе, а он уж как-нибудь разберётся. И его всегда раздражала фраза, что мальчики не плачут, да он и не мальчик давно, а мужчина, и, как мужчина, может позволить себе плакать, сколько душе угодно. И после, глядя в зеркальном отражении на своё распухшее от слёз лицо, на свои покрасневшие глаза, с лёгким удивлением наконец размыкая ладони, обнаруживая на них глубокие кровоподтеки в виде полумесяцев от собственных ногтей, он едва себя узнаёт. Но сейчас как минимум становится чуточку легче, и он осторожно предполагает, что последние слёзы уже выплаканы, и теперь он готов, ну, сам прыгать в эту пропасть, где его ждёт новая, одинокая жизнь - мало чем отличающаяся от того, что было до неё, наверное, разве что теперь у всего будет какое-то горькое послевкусие. Но он обязательно справится. По крайней мере, в эту ночь ему никуда не надо, и всё будет спокойно. Даже не сказать, что одиноко - у него остались коты. Оба, хотя их судьбу они как-нибудь обсудить должны, если только не захотят оставить всё так, как есть. А даже если очередная ссора приключится, даже если питомцев придётся разделить, они как-нибудь, да справятся. Точно справятся. Как минимум он. Когда всё будет обговорено, они смогут сделать вид, что они не знакомы. Больше не знакомы, если точнее сказать. И при встрече он сможет притворяться, что он не помнит её, хотя его дурная память и работает против него, и лица он запоминает всегда очень чётко, особенно её лицо, которое навсегда врезалось ему в подкорку, которое осталось до боли чётким отпечатком где-то по ту сторону сетчатки, и его ничем уже не стереть. Но сейчас ему кажется, что именно так - правильно. А как будет потом, да и будет ли вообще, он не знает. Просто испытывает странное удовлетворение от того, что эта вся история наконец, можно сказать, закончилась, даже ценой... ценой всего для него.