Глава 4: 10V3U10VU

      В детстве Миранда чаще молчала, чем говорила, но голос её знал каждый в приходской церкви. Каждую субботу она стояла среди хористов — прямая, как свеча, с тонким запястьем, прижимающим нотную тетрадь к груди. Её сопрано было чистым, и когда орган начинал гулко дышать, она не просто пела — будто расстворялась внутри звука.       Пение было не выбором, а ритуалом. Долгом. Спасением.       Рядом с этим — она танцевала. Нет, не для публики. Только в длинных коридорах своего дома — большого, старого особняка с резными лестницами и мраморными полами. Там она кружилась под вымышленные мелодии, приподнимая подол ночной сорочки, будто было на ней платье богини.       Дом был молчалив, как и всё в их роду.       Отец — мужчина с холодным взглядом и чёткой спиной, был офицером, полковником в сухопутных войсках. Его слово не обсуждалось. Его шаги в коридоре были точными, как приговор. Он не кричал, но от одного его взгляда слуги замолкали. Мать — из тех женщин, у которых всегда идеально уложены волосы и ни одной морщины на лице. Она пахла как сама строгость и держала в пальцах чашку фарфора с такой хрупкой яростью, будто могла убить ею.       Вечерами — ужин. Всегда в одно и то же время.       Стол был длинный, как и дистанция между ними. На белоснежной скатерти стояли серебряные приборы, сервировка — точная, безупречная, будто из учебника.       Миранда сидела ровно, поджав ноги. Она знала, каким бокалом запивать, как держать нож, как не смотреть в глаза отцу, когда он говорит.       Она всегда слушалась. Но в кармане платья, под тканью, у неё была сложена салфетка, а под ней — угольный карандаш. Иногда, в тишине между блюдами, она мысленно рисовала: крылья, тяжёлые, огромные. Величественные создания. Таких в церкви не было.       После десерта она поднималась, кланялась, и уходила. В спальне, под лампой, она прятала альбом в щель между шкафом и стеной. Рисовала по памяти: женщину с крыльями, с вывернутыми лопатками, с тенью на лице. Женщину, похожую на неё. — Не существуют… Они не существуют.       Серебро звенело неслышно. В этой столовой нельзя было шуметь — даже приборами. За длинным столом с тяжелыми подсвечниками сидели трое: полковник Винсент Грей, его супруга Катрин и дочь Миранда. Свет падал с высоких окон, разбиваясь о фарфор. — Локти. Не на стол, Миранда.       Девочка — девочка ли? — ей уже тринадцать, руки длинные, взгляд — взрослый — немедленно отдёрнула кисти. Взяла вилку и нож правильно, как учили, но в глазах блеснуло что-то непокорное.       Отец поднял бокал. Его военная форма была безукоризненной даже дома. Он ел медленно, с достоинством человека, чьё время стоит дороже, чем чьи-либо чувства. — Сегодня ты снова пела, — сказал он, не глядя на неё. — Да, отец. — И как было? — Хорошо, отец. Я старалась.       Он слегка кивнул. Похвала? Возможно. Или просто констатация. — Я слышал, ты рисуешь, — добавил он через пару минут. — Это… развивает. — Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз. — В пределах дозволенного, — добавила мать. — Без этих странностей. Без… женских порывов.       Миранда аккуратно отрезала кусочек рыбы. Она видела, как мать следит за каждым её движением, будто ждёт, когда та оступится. Когда выронит ложку — и настанет час воспитания. — Танцы… — заговорила Катрин снова. — Ты всё ещё… двигаешься по залу? Как актриса? — Только когда одна, — честно ответила Миранда. — А зачем тебе быть актрисой, когда ты должна быть дочерью? — Мама… — Тишина, — перебил отец. Не строго — хладнокровно. — Дочери офицеров не должны пытаться быть кем-то. Им достаточно быть тем, кем им велено.       Миранда кивнула.       Она чувствовала вкус еды, но он не имел значения. Её руки оставались безупречными, осанка — прямой, голос — вежливым.       Шли годы. Ночь была единственным прекрасным времяпрепровождением. Комната освещалась только лампой с медовым абажуром, бросавшей мягкий овал света на письменный стол. На коленях — семейный альбом. Страницы пахли пылью и временем, пропитанным чужими ожиданиями.       Она разглядывала фотографию: отец в парадной форме, с прямой, безукоризненной осанкой. Мать — с глазами, в которых никогда не отражалась радость от её дочери. И между ними — она. Девочка с зажатыми в коленях руками, чужая в собственной семье.       Миранда достала ножницы. Резко, с удовольствием она вырезала отца. Бумага противилась, хрустела, но поддавалась. Затем — мать. Словно отсекала от сердца.       Она отложила альбом. Пальцы дрожали — не от страха, а от свободы. Наконец-то — впервые за день — ей разрешалось быть собой.       Она резко отдёрнула ткань с большого полотна, спрятанного у окна. Статуя, недописанная, заняла почти весь холст: женская фигура с крыльями, склонённая в молитве, с розой в вытянутых ладонях. Каменное лицо было ещё пустым — только наметки. Но крылья уже расправились за её спиной, тяжёлые, будто из свинца, но прекрасные в своей изломанной симметрии.       Миранда взяла уголь. С силой провела по холсту, обводя изгиб шеи, затем прорисовала пальцы, сжимающие розу.       И вдруг — она почувствовала взгляд.       Подняла глаза.       За окном, внизу, в глубине сада, стоял кто-то. Тёмный силуэт, едва различимый в тумане. Мужская фигура. Он не двигался. Только смотрел. В упор. Прямо в неё.       Малек.       Она отпрянула от окна, будто ударенная. Сердце стучало, как молот. Что он видел? Сколько времени стоял?       Рука с углём бессильно опустилась. А крылья за спиной статуи — остались недописанными. — Почему бы не поднять бокал за мою музу? — Малек касается её шеи губами, лениво, как будто пробует вкус. — Я завершу её скоро, — тихо отвечает Миранда, не оборачиваясь.       Она сидит на табурете у окна, босыми ногами упираясь в тёплый пол. Перед ней — новое полотно. Не ангел, не молитва. На этот раз — женщина с чёрной лентой на глазах, в руках у неё — чаша, в которую капает кровь с рассечённой ладони.       От полотна пахнет маслом и растворителем. За окнами — глубокая ночь. Такая же как всегда и годами ранее.       Малек стоит позади, его ладони скользят по её плечам, оставляя за собой тепло. Он смотрит на женщину, которую она рисует, и в голосе у него звучит лёгкое одобрение, но и странная жажда. — На кого она похожа? — спрашивает он, почти шепотом.       Миранда не отвечает сразу. В её взгляде — сосредоточенность, как у хирурга над телом. Потом она бросает взгляд через плечо. — На ту, кто умеет страдать красиво.       И продолжает писать.       Он не сразу отвечает. Его пальцы скользят по её ключице, будто он читает по ней строки. Затем он начинает — медленно, с той особой интонацией, будто доверяет ей тайну: — Все великие женщины были разрушены. Не убиты — нет. Именно разрушены.       Он наклоняется ближе, его голос звучит у самого уха. — Их трогали не руками, а взглядами. Их пытались спасти те, кто не умел спасти даже себя. Их боготворили, а потом презирали за то, что они не стали святыми.       Он делает паузу, наблюдая за тем, как её кисть замирает над холстом. — Вот почему твои картины живут. Потому что ты их не рисуешь — ты их вспоминаешь.       Его взгляд падает на образ женщины на холсте. — Она уже была в тебе. Ещё до того, как ты взяла в руки кисть. Твоя боль — её душа.       Грей замирает. Воздух вокруг густеет. Малек продолжает почти шёпотом: — Если ты дашь ей голос — она заговорит от твоего имени. Он берёт её ладонь, осторожно сжимая пальцы.       Она отстранилась, чуть подняв подбородок. — Ты любишь говорить так, будто я — твоё творение. Но я не родилась на твоём жертвеннике, Малек. Я пережила вещи, от которых ты бы сбежал в первую же ночь. Я — не твоя душа на холсте.       Он на мгновение будто бы замер. Затем медленно, с особой хищной плавностью, его рука легла ей на надплечье и скользнула к ключице. Пальцы надавили — чуть сильнее, чем нужно было для жеста близости. — Правда? — прошептал он ей в шею. — Тогда почему ты дрожишь?       Её губы приоткрылись. Голос сорвался с них почти беззвучно: — Я…       Она сжала пальцы, но дрожь выдавала её предательство самой себе. — Потому что устала. От этого всего. От тишины. От того, что никто не слышит.       Он приблизился ещё ближе. Почти не касаясь, но давя своей тенью. — А если я слышу?       Миранда выпрямилась, как будто собиралась ударить. Но вместо этого — едва заметное дрожание в плечах. — Тогда ты знаешь, — тихо ответила, не глядя ему в глаза, — что я всё равно останусь.       Он не улыбнулся. Он знал.       А она — ненавидела себя за это. — Мне нужно ехать.       Малек наклонил голову, разглядывая её как нечто чуждое и предсказуемое одновременно. — К той женщине? — спросил он, уже зная ответ.       Миранда поправила пальто на плечах, взгляд её стал холоднее. — Она не требует от меня сделок.       Он медленно подошёл ближе. — Она даёт тебе утешение, — тихо сказал он. — Я даю тебе реальность.       Он провёл пальцами вдоль её подбородка. — Она любит тебя за маску. А я — за трещины в ней. За боль, которую ты прячешь от неё, но носишь при мне, как украшение.       Миранда отвернулась, будто хотела уйти, но ноги не двигались. — Ты забываешь, — прошептал он, — я не держу тебя. Я просто открываю дверь в ту часть тебя, от которой ты бежала всю жизнь.       Она не ответила.       Миранда вышла из дома, не попрощавшись. Машина завелась с глухим урчанием и растворилась в ночи. Сверкающий силуэт исчез за поворотом, унося её в мир, где она могла хотя бы притвориться, что свободна.       Малек стоял за занавешенным окном, не двигаясь. Его тень растворялась в полумраке комнаты, словно он сам был частью стены. Его взгляд — цепкий, выверенный, лишённый всяких эмоций — следил за её уходом не как за утратой, а как за пунктом плана.       Через несколько минут он вышел. Тихо, без звука, словно знал: ночь его покровитель. Его чёрная машина ожидала у подножия аллеи. Он не спешил — будто ехал не спасать, не проверять, а… навещать то, что ему принадлежит.       Дорога вывела за пределы города, туда, где поле начиналось без конца и конца. Одинокая постройка — словно забытая временем темница — возвышалась среди травы, изломанной ветром. Ни одного огня. Только тьма. Только звёзды.       Он вошёл внутрь. Каменные ступени скрипели от его шагов.       Внизу, где пахло сыростью, железом и смертью, тела лежали безмолвно — как куклы, оставленные детьми с изломанными шеями и скрученными руками. Кто-то уже не дышал. Кто-то ещё слабо стонал.       Но среди них была она — Элис.       Глаза её были раскрыты. Белокрасные, потрескавшиеся от слёз, боли и страха. Она жива.       Без ног.       Тело её было худым, как будто высохшим, но лицо… всё ещё носило черты той, кого Элиса ищет. И Малек смотрел на неё не с жалостью. Нет.       С удовлетворением. Как смотрят на трофей. Или на уцелевший фрагмент мозаики, что может ещё послужить.       Он присел рядом. Коснулся её щеки. Элис вздрогнула, но не закричала — голос давно оставил её. — Ты всё ещё держишься. — Его голос был мягким. Почти добрым. — Даже без ног.       Он усмехнулся. И добавил, глядя ей прямо в глаза: — Она близко. Интересно, узнает ли тебя?       Элис изо всех сил ударила его ладонью — слабой, дрожащей, почти неощутимой. Но в её взгляде полыхала ярость, как у зверя, загнанного в клетку. — Ты… чудовище, — прошипела она, с трудом выговаривая слова. — Ты убил меня. Ты отнял всё. Зачем?..       Малек не пошевелился. Он только моргнул — медленно, спокойно, будто наслаждаясь каждой её вспышкой. Его молчание было сильнее любых слов. — Она найдет меня! — задыхалась Элис, вцепившись в его рубашку, — Я жива, слышишь? Жива! Ты не добьёшься моего молчания…       Он легко, почти нежно отцепил её пальцы от себя, как отребье, которое решило заговорить. И тогда…       Тогда в ней что-то оборвалось.       Голос стал ниже. Порывистое дыхание превратилось в прерывистое всхлипывание. Она схватила его за руку — не с ненавистью, а с безумной, искалеченной мольбой: — Пожалуйста… Пожалуйста, не оставляй меня здесь… Я не могу… Не здесь… Не в темноте… — губы дрожали, глаза метались — от его лица к каменному потолку, к лежащим вокруг телам. — Я скажу, что хочешь… я сделаю всё… только не бросай меня.       Малек медленно наклонился к ней, проводя пальцами по её щеке — как по стеклу. — Вот ты и вернулась, Элис, — прошептал он. — В своё истинное состояние.       Он встал, и тень от его фигуры упала на неё.       Малек медленно выпрямился, его шаги отозвались глухо в каменной темнице. Он подошёл к металлическому шкафу у стены, открыл его с лязгом — в нём среди запотевших ампул и засаленных флаконов он без спешки выбрал нужный препарат. Стекло тихо зазвенело, когда он поставил шприц на стол и заполнил его вязкой, бесцветной жидкостью. — Забавно, — произнёс он, не оборачиваясь, — как быстро человеческая гордость превращается в пыль, когда остаётся только страх. Мы рождены с криком — и возвращаемся к нему. В этом — поэтика слабости. Не религии, не добродетели. Только слабости.       Он повернулся. Шприц блеснул в его пальцах. — Ты ведь всегда верила в свет, Элис, — продолжил он, подходя ближе. — В любовь, в надежду, в свою чёртову мораль. А теперь смотри, что от неё осталось.       Он опустился на корточки перед ней. Она попыталась отодвинуться, но у неё даже не хватило силы на это. — Нет… — прошептала она. — Это не яд, — спокойно сказал он, — не бойся. Это скорее… напоминание. Что ты существуешь. Что боль — это последняя истина, которую никто не может оспорить.       Он воткнул иглу в её руку — быстро, ловко. Она вскрикнула, в теле прокатилась тёплая, мутная волна. — Тебе повезло. Ты будешь чувствовать всё. До конца.       Он вытащил шприц и выбросил его на пол. Затем поднялся и, глядя сверху вниз, добавил с тихим удовлетворением: — И это — лучшее, что я могу тебе предложить.       Темница напоминала покинутый морг, только без холода — лишь гниющая, тёплая тишина и смрад, впитавшийся в камни. На полу лежали тела — безликие, изуродованные, обездвиженные, как будто спящие в бесконечном кошмаре. У кого-то не было глаз, у других — ртов, у третьих — имена уже не имели значения. Пыль лежала на их телах. Они были мертвы. Все.       Малек молча наблюдал. Как учёный, как чёрный бог. Сдержанно, с вниманием, с тем же интересом, с каким смотрел бы на трещины в бриллиантах, в которых отражается свет. — Знаешь, что делает тебя особенной? — произнёс он, обходя тела. — Ты всё ещё борешься. Даже без ног. Даже здесь. Даже после всего. Я испытывал на тебе формулу, Элис. Не просто боль. Восприятие. Границы. То, что отличает жертву от животного.       Он достал ещё один флакон. Его палец нежно постучал по стеклу. Внутри жидкость чуть мерцала. — Эта доза покажет, можешь ли ты бояться снова. Или ты уже свободна, как трупы вокруг.       Элис закусила губу, кровь выступила на губах. — Пожалуйста... — прошептала она уже не злобно, а сломлено. — Просто… убей меня.       Малек склонил голову к плечу, как будто задумался. — Если ты мертва — то мои опыты больше ничего не значат. А мне… ещё многое нужно узнать.       И медленно, почти нежно, ввёл ей препарат.