Три сосны

Под ракитовый кусток, Где волки воют, Детям спать не дают. Второй корпус второго этажа «Радуги» просыпается практически мгновенно. Картонные стены задрожали от вскрика, забоялись ночного кошмара. Олег резко открывает глаза, жмурится. В комнате желтеющая темнота. Пока усаживается в кровати, прислушивается — в коридоре тишина. Под ним мерзко стонут пружины, Олег морщится, трет лицо. Может — приснилось? а. Нет. С третьей попытки нашарив тапки, Олег подошел к двери. За окном воет, в комнате липко. Он вылезает наружу почти одновременно с Савой из тринадцатой. Заглядывает за плечо — маленький рыжий прямоугольник подсветил пространство. Койки, ожидаемо, пустые. Глупо переглянулись — заспанный Сава качнул головой — мол, че случилось, — Олег пожал плечами. За Савой показались еще пара макушек. Олег вспомнил — в тринадцатой жил Разумовский. — Разумовский не у вас? — он сравнялся с Савой за пару шагов, заглянул в точно такую же темную комнату. Сава недоуменно посмотрел на опустевшие кровати. Пиздец. — А че? Олег нахмурился и Сава притих. Послышался еще один визг. Сава поежился, кажется, догадываясь, что происходит. Рядом зевнули и, обтекая их двоих, зашаркали обратно — досыпать. Внутри клокочет почти истерически. В коридоре еще холоднее, за темными окнами завывает, — стекло царапает заснеженная лапа сосны. Сава щетинится, зыркает в другую сторону коридора — пусто, — и тоже уходит. Темно — лампы под потолком сиротливо висят в пре-ритме и почти не светят. В коридоре Олег остается один. Влажно. В отблеске зеркала, за спиной, Сережа замечает движение. Оборачивается резко — Андрей. Зря он пришел сюда ночью. Зря. Над умывальниками теперь перегруз фигур — сейчас Сережу прижмут. Он дрожит потускневшей рыжиной под лампой, сам жмется к раковине. У Сережи ворот футболки промок — липнет к груди. Зубная щетка на пол упала — щрябнула об кафель. Он с жалостью смотрит ей вслед, провожая в последний путь. Лишь бы осталось, что чистить. Сережа просчитался. Господи. Это плохо. Очень плохо. Руки сдавливают за спиной — он на пробу дергает плечами. Ему на пробу дают подзатыльник. На руках синяки останутся. Вывернутое плечо ноет. Сережа шипит. — Вов, дай карандаши. Карандаши. Понятно. Бросаться с чем-то острым, когда острое летит в тебя — почти правило. Выстроенная системность. Так вышло. Все растут как сорняки — приходится уживаться примерно так же. Сережа считал себя умным — умнее многих, — и все равно. Не дотерпел. Полез. Челку жалко — обстригли уродливо. Сереже такие принципы не нравится, но карандаш в руке Андрея — очень. Красивое зрелище. Лучше бы он не рыпался. Ну ничего же не случилось — щеку царапнуло и челку обстригли. Челка отрастет. Ножницы не такие уж и страшные. А Сережа почти с истерикой взял — и проткнул. Сейчас ему тоже что-нибудь проткнут. И повезет, если этим окажутся не глаза. — Разумовский, смотри, — Андрей маячит двумя цветными и хорошо заточенными карандашами перед глазами. — Твои карандаши. Он погано улыбается — скалится, пока Вован рыщет по карманам. Сережа надеется, что сиги. — Вот я одного не пойму, — Андрей протягивает руку в сторону Вовы, сжимает и разжимает ладонь — ему нужно что-то еще, — че тебе неймётся, а? — Не дожидается и смотрит карикатурно-обиженно, кривит губы. Вован жмет плечами. Закатив глаза, поворачивается обратно к Разумовскому — глаза хищно сощурились, — мы же вроде понятным языком изъясняемся. Сережа молчит, продумывает варианты побега — тщетно. И хуёво. — Вы че, бля, покурить пришли? — Гавкают над самой макушкой. Плечи заламывают ощутимо сильнее. — Давайте, делайте че хотели и валим. — Сережа вспоминает голос — это Юрка. Тоже из двенадцатой. Может — думается почти на веселе, — сейчас получится? Не получилось. Сережа еле успел голову повернуть — так бы нос расквасил раньше времени. Холодная плитка липнет к щеке. Ребра с коленями начинают ныть. Андрей крутит в руках карандаши — удовольствие растягивает. Смотрит на Вована рядом. Тот стоит неловко, будто не с ними, кивает заторможенно. Сейчас. Сережа губу закусывает — не поддастся, не закричит. Жмурится. Как комарик укусит — уговаривает сам себя. Руки сзади сжимают крепче — почти фиксируют, — зажимают глаза потной ладонью. Почти нежно — будто в прятки играют. Сережа поймал воздух ртом со свистом. Это все не с ним. С другим. Сережа — кукла. И рук у Сережи уже нет. Сейчас куклой наиграются и отпустят. А кукла, наконец, выучит свой урок. Как и просят. Кукле не сложно. Кукле не страшно. Кукле суют в уши карандаши. В голове резкая боль — будто изнутри током пробило. В ушах стрельнуло. Сережа вскрикнул, завопил, задергался. Его держат-то — детский сад, а вырваться не получается. Он весь вспотел, задышал рвано. Вдох. Не получается. — М-ма-... — горло сдавливает, точно душат. Хлынувшую из носа кровь пробует сначала на вкус. Плечи задрожали, в ушах противно хлюпает и звенит. Сережа выворачивается из рук, как припадочный, верещит. На глаза давят сильнее — вспышки пляшут. В уши стреляет от каждого движения. У Сережи живот скручивает. Внутри все сводит мерзким узлом, виски пульсируют. Футболка взмокшая, липнет к коже. Хочется сдернуть с себя. Он сглатывает, чувствует кислые слюни — это желчь. Если мама просила Сережу посидеть дома — Сережа кивал. Он всегда кивал. Сережа очень понимающий мальчик. Сказки все наизусть знает — у него книжка толстая. С картинками. Сидит на кухне, царапает карандашами бумагу. Рисует. Ждет маму. Мама ему сказки больше не рассказывает — Сережа ведь очень взрослый мальчик. Рассказывает другое — будто боль из головы уходит в уши. У мамы боль вообще никогда не уходит. Он сидит у нее на работе, ноги с высокого стула свесил, слушает. Это тоже сказка — слух, — еще и работает как-то. Сережа не понимает. Зато теперь точно уверен — еще как понимает. Потому что не работает. Совсем. — …би ему еще, гля какой трахнутый. — Звуки отдают звоном, ломаются, — Сережа еще сильнее вопит, пока резко не прилетает по голове — в правое ухо тут же отдает болью. У него лицо все мокрое, — …ндрюх, бля, фу!… Юрка отдернул руку с лица. Сережу трясет. Внезапно едкий желтый свет ослепляет. Он невольно жмурится — по веснушкам ползут соленые слезы. Ориентироваться не получается — все смазалось. Хочется отключиться, не чувствовать, вырубиться — хоть виском об ту же стенку. Пожалуйста, хватит. Пожалуйста, прекратите. — М-мама… — щекой чувствует горячую, липкую кровь. Сережа скулит как псина, захлебывается. Сглотнуть сил не хватает — слюни текут по подбородку. К металлическому вкусу прибавляется горечь и гадкий привкус недожаренного мяса. Это ужин полез, Он сжался пополам, схватился руками за мокрую футболку. Вывернуло быстро. Сережа не распрямляется. Падет. Ухо резануло — карандаш проехался по плитке, заскрипел. Сережа жмурится до всполохов. Волосы обвалялись в крови и рвоте — воняет. Пока в сознании — тянет ладонь к ушам. Сжал свободной плечо. Плитка морозит тело, будто к себе прижимает. Выдернул. Карандаши в руках окровавлены — мажут пальцы. Вязко. Вещи тянут синеву теней под самой лампой, Олег безучастно смотрит на боевых товарищей. У Андрея рука почти зажила. Шрам скоро затянется — без карандаша-то. — И че мы, — Вова пинает кроссовок на полу, — вознаграждать его будем? Ну, вот за это — он обвел неизвестную фигуру в воздухе, подразумевая, наверное, Андреев шрам и суку-Разумовского. — Нет, бля, так все оставим! — орет Юра. — Еще ладошки ему протянем, карандаши подточить не забудь. Давно, видать, не пиздили — в край охуел. — Ебла заткнули, — резво скомандовал Андрей. — Нужно его прижать. Унизить. Чтобы, сука, больше не выёбывался. — Ебать ученые, — выплевывает Олег. — А ты что предлагаешь? — Андрей оборачивается на него, морщит лоб, — может, мне ему еще и жопу подставить? Он псих объебанный. Псих и пидрила! — Да пиздани ты его чем-нибудь, — Олег раздраженно вздыхает. — Засунь… карандаш в глаз, в ухо, в ту же задницу — мне похуй. Разумовский будет в восторге. Андрей смотрит на него странно. Отворачивается. Вова пятится на Олега — как тупая собака. Хуёво. — Я жрать. Вова вскакивает за Андреем — кровать скрипит. Кроссовок на ходу натягивает. Пидорас — думает Олег, — такой же пидорас.