Часть 1

Let me back Let me back I promise to be good Don't look in the mirror At the face you don't recognize Help me, call the doctor, Put me inside Radiohead - A Wolf at the Door Это было потом — после войны и битвы за Хогвартс, после того, как они окончили школу и разошлись каждый своим путем. Гарри Поттер решил, что станет аврором, Гермиона Грейнджер с высшими баллами прошла в Министерство магии. А Невилл Лонгботтом захотел связать свою жизнь с тем, что всегда ему нравилось и никогда не подводило — с магическими растениями. Он занимался травологией сначала в Великобритании, поступив младшим ассистентом в крупнейший комплекс теплиц, где выращивали растения для всей колдомедицины. Потом его направили на стажировку в сады Греции и леса Хорватии. Прошло четыре года, прежде чем он вернулся домой. Прошло четыре с половиной года, прежде чем он занял пост профессора травологии в Хогвартсе. Миссис Спраут решила, что ей хочется спокойного и мирного отдыха. Невилл же был рад вернуться в стены школы, ставшие родными — а кто не был бы рад? Да и место преподавателя в Хогвартсе в магическом обществе считалось крайне престижным, и даже бабушка, которая раньше не сильно-то жаловала его успехи в травологии, сейчас была им довольна. Невилл переехал в Хогвартс в августе. У него был месяц для того, чтобы подготовиться к учебному году — скорее морально, чем как-либо еще. Миссис Спраут оставила ему все свои учебные программы и пособия, и Невиллу нужно было внимательно изучить их, чтобы в свой первый год не ударить в грязь лицом. Не то чтобы он к этому не привык, но сейчас, когда он стал профессором, не хотелось снова выступать в роли школьного посмешища, как это бывало, когда он сам был учеником. Конечно, последние несколько лет многому научили его, в том числе — уверенности в себе, но все равно, все равно… В глубине души ему часто казалось, что он остался тем же самым неловким мальчиком, каким был, когда в первый раз зашел в Большой зал и сел на стул с Распределяющей шляпой на голове. Но, внимательно изучая программы, он понял, что помнит практически все написанное, а то, чего не помнит, может сделать автоматически, в силу многолетней привычки. Он научился ухаживать за самыми разными магическими растениями и не просто помнил, но понимал, что необходимо каждому виду. «Значит, — сделал вывод Невилл, сидя в уютном кресле-качалке на крыльце подсобного домика профессора травологии, — мне нужно всего ничего — не нервничать и не волноваться. Ха-ха-ха, как смешно». Невилл улыбнулся, отложил кипу аккуратно подшитых пергаментов на небольшой садовый столик, стоящий рядом с его креслом, взял с него кружку с успевшим остыть шоколадом и посмотрел на грядки с острым перцем, которые обещали дать хороший урожай к октябрю. Если подумать, этот перец — совершенно простое, магловское растение, но только попробуй отказать в нем мадам Помфри, когда на улице похолодает и ученики потекут к ней с простудами. И хорошо, что обрабатывать их будет не он сам, а ученики на занятиях травологии. Невилл знал себя и не обманывался. У него никогда не получалось не волноваться и брать себя в руки. По крайней мере, когда ситуация, в которой он оказался, не угрожала ничьей жизни. Он знал, что советуют делать в таких случаях — расслабиться и посмеяться самому. А еще — отвлечься от мыслей, которые вызывали волнение. Заняться каким-нибудь делом и тоже отвлечься. Это было хорошим выходом, но учебные планы оказались для него слишком простыми теперь и даже скучными, они не отвлекали должным образом. Нужно было придумать что-нибудь еще, но с фантазией у Невилла тоже всегда было туго. Что на его месте придумал бы Гарри Поттер, если бы оказался в Хогвартсе? Уж он точно нашел бы, чем занять себя. Хогвартс — замок с тысячелетней историей, скрывающей в себе миллион тайн… Только вот Невилл, в отличие от Гарри Поттера, не любил тайны и никогда не стремился их разгадывать. Впрочем, если подумать, то и Гарри разгадывал их в школе основном для того, чтобы оставаться Мальчиком-который-выжил и дальше. Тайны, которые разгадывал Гарри, волновали его очень живо. Есть ли в Хогвартсе что-то такое, что волнует Невилла? Заклинанием он подогрел шоколад, но немного перестарался: кипящая капля выпрыгнула из чашки и упала ему на нос. Невилл коротко зашипел от боли, потом улыбнулся, собрал каплю пальцем и облизал его. Подумал, что в таком уединенном месте есть свои плюсы — по крайней мере, наконец никто не станет указывать, что ему делать и чего делать не стоит. Он подмигнул мимбулус мимблетонии, стоящей на столике рядом с его чашкой, и она в ответ качнула колючками под легким ветром с озера. Раньше, когда он был учеником, ему казалось странным, что Хагрид живет не в замке, а в своем домике рядом с жутким Запретным лесом. Теперь он понимал Хагрида чуть лучше. В подсобном домике учителя травологии жить было, конечно, нельзя — он была слишком маленьким, и зимой здесь станет холодно, — но ему здесь нравилось. Итак. Есть ли в Хогвартсе что-то такое, что волнует Невилла? Да. Он немного подумал, глядя на краснеющие на грядках перчики, и нечто подобное, как ни странно, нашлось. Когда Барти Крауча-младшего поймали и отдали дементорам, то куда делись все его вещи? Их выбросили за ненадобностью, как мусор, или?.. Он еще немного поразмыслил над тем, куда могли деть вещи Крауча, а затем снова вернулся к чтению пергаментов с учебной программой. *** Было в жизни Невилла, такой простой и неинтересной для всех, включая и его самого, что-то такое, что заставляло его сердце ускорять свой бег, что концентрировало его энергию и пробуждало силу воли — это были мысли о родителях и обо всем, связанном с тем моментом, когда они потеряли разум. Когда их пытали Пожиратели смерти. И может быть, эти мысли были не из приятных, но Невилл думал, что отказаться от них — значит предать родителей, которых он никогда не знал, и предать самого себя. Он скрытно прочитал в библиотеке Хогвартса все, что только смог найти, о проклятии Круциатус еще до того, как профессор Грюм — или Барти Крауч-младший — рассказал о нем всему классу. Он собрал дома, в своей комнате, в тайнике под половицей, все вырезки из газет, какие только удалось найти, о том происшествии. Он знал по имени и в лицо Пожирателей смерти, которые были виновны в нападении на его маму и папу, и о том, что его родителей постигла участь, возможно, даже худшая, чем смерть. Бабушка запрещала ему говорить и даже думать так, но но не думать Невилл не мог. Поэтому в конце четвертого курса, когда Крауча под видом Грюма вывели на чистую воду, Невилл был рад тому, что дементоры все же поцеловали его и высосали его гнилую душу. Тем более что остальные Пожиратели, виновные в том, что Невилл остался без родителей, просто погибли в боях. Крауч, скорее всего, тоже умер — никто не жил в Азкабане долго после того, как лишился души. Об этом он тоже читал, как раз после того самого четвертого курса и казни Крауча. Заключенные, наказанные поцелуем дементора, умирали телесно за пару месяцев. Полгода — самый большой срок жизни после поцелуя из всех зафиксированных случаев, так было написано в «Большой книге магических наказаний», тридцать вторая секция хогвартской библиотеки, юридический раздел. Но где-то оставались вещи Крауча-младшего, и их Невилл хотел бы увидеть. Может быть, там были какие-то записи. Не личные дневники, конечно, но хотя бы заметки в ежедневнике… Если бы он мог хотя бы таким способом узнать немного больше о личности того человека (человека?), который мучил его родителей до потери разума, то, возможно, он смог бы понять, почему он это делал. Может быть, это… нет, не помогло бы родителям, конечно, но Невиллу стало бы легче. Если бы он знал причину, если бы могла быть хоть какая-то реальная причина… Или крупица раскаяния… Поэтому за следующим завтраком он спросил у профессора Макгонагалл (он все никак не мог привыкнуть звать ее директором), куда могли убрать вещи Крауча, который притворялся Грюмом. — Мистер Лонгботтом, — она посмотрела на него пристально поверх очков, удивленно вздернув темные полукружья бровей. — Зачем вам вещи мистера Крауча? — Плохие воспоминания, — пояснил Невилл. — Я подумал, что если я увижу вещи, то смогу от них избавиться. Но, может быть, это плохая идея, — он тут же пошел на попятный. Возможно, ему и правда не стоило тащить на свет то, что было в прошлом. — Просто не берите мой вопрос в голову, он и правда странный. Невилл пожал плечами, улыбнулся ей и вернулся к сосискам на своей тарелке. Макгонагалл кивнула и переключилась с разговора на утреннюю кашу. Спустя десять минут, когда они уже пили чай, он снова заговорила: — В Выручай-комнате, — сказала она. — Все ненужные вещи относят в Выручай-комнату, в этих случаях она становится огромным хранилищем старья и рухляди, среди которой иногда можно найти что-то ценное. Я думаю, ты знаешь, как найти это место. — Но… — Невилл замялся, не понимая, но все же предпочел спросить: — Я думал, что Выручай-комната сгорела. Макгонагалл повернулась к нему и посмотрела внимательно, с довольной усмешкой на тонких сухих губах. Сейчас она стала похожа на Дамблдора, каким его помнил Невилл — всегда готовым достать козырь из рукава своей длинной мантии. — Невилл, ты думаешь, что Хогвартс не может защитить себя от огня? — Невилл, если честно, думал именно так и поэтому молчал, не зная, как на это реагировать. Наконец Макгонагалл сжалилась над ним и пояснила: — Сгорели только некоторые вещи – те, которые должны были сгореть. Поэтому вы можете попробовать и поискать, если хотите, но от себя я могу лишь сказать, что иногда лучше оставить прошлое в прошлом. Невилл так и не нашелся с ответом, поэтому просто кивнул. Он и сам думал так же, но он был уверен — в Выручай-комнату он наведается сразу же после завтрака. Комната нашлась на том же самом месте, где и была всегда. Стоило только подумать о ней, три раза пройти туда и обратно, и в стене появилась дверь. Невилл вошел в нее, чувствуя, как от волнения тихонько тянет в груди: здесь они впервые тренировались применять защитные и боевые заклинания, скрываясь от профессора Амбридж. Здесь они прятались от приспешников Волдеморта на седьмом курсе. Воспоминания были хорошими и плохими одновременно. А потом комната сгорела. Макгонагалл сказала, что замок сохранил все, что должно было остаться целым, но Невилл до последнего сомневался в том, что Выручай-комната на это способна. Как выяснилось, комната была способна на многое. Здесь все еще стоял сильный запах гари, но все пространство вокруг по-прежнему было заставлено самыми разными вещами, не тронутыми огнем. Вещи лежали на полках высоких, под потолок, шкафов, лежали на столах, на полу, на широких подоконниках, громоздились горами друг на друге. Некоторые из них хранили следы пожара, но большая часть была целой. Море вещей. И каким образом он должен найти здесь то, что ему нужно? Невилл дошел до середины комнаты и задрал голову, посмотрел на своды потолка. «Это Выручай-комната, — напомнил себе он. — Если попросить ее, она даст то, что нужно». — Пожалуйста, комната, помоги мне найти вещи Барти Крауча-младшего, — сказал он громко. Как и раньше, это сработало. Он повернул голову вправо, и его взгляд тотчас наткнулся на тяжелый кованый сундук — точно такой же он видел в кабинете у профессора Грюма, когда однажды заходил к нему. В замке висел ключ, приглашая Невилла заглянуть внутрь. Сердце гулко стучало, когда он присел перед сундуком и повернул тяжелый старинный ключ по часовой стрелке. Тотчас заработал скрытый механизм, внутри что-то щелкнуло несколько раз, и крышка мягко откинулась назад, показывая Невиллу то, что лежит внутри. Осторожно, как будто об эти вещи можно было обжечь пальцы, Невилл достал из сундука книгу, которая лежала сверху. Та оказалась учебником по ЗОТИ для седьмого курса. Он вздохнул и отложил книгу в сторону. Может быть, это и правда было плохой идеей — лезть в чужие вещи, мало того, вещи преступника, человека, которого Невилл когда-то ненавидел. Разве в них можно найти что-то хорошее? И нужно было взять из теплиц перчатки из драконьей кожи — почему-то казалось, что вещи Крауча пропитаны темной магией и злом, которое он успел натворить. И все же малодушно останавливаться прямо сейчас не хотелось. Невилл заглянул в сундук поглубже и обнаружил в нем несколько тетрадей, свитки пергаментов, исписанные и новые, ежедневник с обложкой из толстой грубой кожи, множество пробирок, переносной котелок с горелкой и другое оборудование для зельеварения. Сильнее всего взгляд притягивал еженевник, а еще там были мантия-невидимка, аккуратно свернутая в углу сундука, и тяжелое золотое кольцо с затейливо изогнутой буквой «К». «Фамильное кольцо Краучей», — догадался Невилл. Может быть, Крауч-младший снял кольцо с пальца отца после того, как убил его. Все это Невилл быстро засунул в свою сумку, а учебники и пергаменты сложил обратно. К ним он вернется когда-нибудь потом. Вечером, сидя под торшером с цветастым абажуром на веранде своего уединенного домика, Невилл неожиданно для себя понял, что читать записи Крауча намного интереснее и увлекательнее, чем учебные планы по травологии. Ежедневник внутри напоминал личный дневник. В нем Крауч, как ни странно, действительно был человеком, и этот человек по полной наслаждался тем, что его наконец-то выпустили из дома, и теперь он снова может вернуться в Хогвартс и почувствовать себя свободным. Здесь не было ни одного слова о его планах относительно Поттера и Волдеморта, были просто ежедневные заметки из жизни. Невилл подумал, что Крауч хотя бы с самим собой хотел побыть обычным человеком. Собственно, он им и был. «Как и мои родители, до его визита», — охладил себя Невилл, поймав себя на сочувствии к бывшему владельцу записей. «Потолок в большом зале Хогвартса вызывает тот же восторг, как и тогда, когда я увидел его впервые». «Никогда не думал раньше, но у меня и Грюма тоже есть что-то общее. По крайней мере, его эксцентричность сейчас играет мне на руку. Превратить младшего Малфоя в хорька на глазах у всей школы — что может быть лучше? И никто не снимет с меня баллы, никто не отправит больше на отработку». «Сегодня гулял по опушке Запретного леса. Был дождь, и меня никто не видел. Прикармливал фестралов. Они только на вид кажутся мертвыми, но на самом деле — живее многих. Например, меня. Когда я в последний раз получал от еды такое же удовольствие, как они от этих сочных кусков мяса? Стоит попробовать брать еду у домовиков ночью и есть ее, когда я в своем настоящем облике. Чертово оборотное зелье перебивает весь вкус своей горечью. Ничего, я смогу перетерпеть и это». «Зашел к домовикам, нашел там Винки. Она меня не узнала даже тогда, когда я приказал ей приносить мне еду каждую ночь и заказал свои любимые блюда, которые она всегда готовила для меня дома». «Мерлин меня побери, Поттер потрясающе летает на метле! Конечно, я слышал, что он хорош, но чтобы настолько! Даже Крам на международном турнире летал ничуть не лучше! Интересно, если бы не огнедышащий дракон за его спиной, летал бы Поттер так же хорошо?» «В защите от Темных искусств я, как и Грюм, тоже неплох. А может быть, даже лучше него. Закончил проверять контрольные — ошибок почти нет. Наверное, ученики боятся, что я буду практиковать на них Круцио, если они не выучат домашнее задание». Некоторые заметки были трогательными, некоторые смешными, некоторые — жутковатыми. Невилл нашел даже одну о самом себе. «Лонгботтом сильно испугался Круцио, я и не думал, что он окажется настолько чувствительным. Все еще скучает по родителям? Я тоже скучал по ним в его возрасте? Мой отец, конечно, жив, и был еще живее, когда мне было четырнадцать, но для меня он точно так же, как и для Лонгботтома был хуже, чем мертв». Да что бы он понимал! Невилл с силой захлопнул ежедневник и чуть было не отправил его в полет в дальний угол комнаты. Злость на Крауча, захлестнувшая его снова, была сильной и яростной. Ему потребовалось несколько минут, чтобы хоть немного остыть. Он поднялся из кресла и подошел к столу, на котором лежала его сумка. Вытащил из нее золотой перстень с печаткой и посмотрел на него. Крауч все-таки убил своего отца. Невилл смотрел на массивное кольцо, отливающее рыжим в теплом свете светильника, и не знал, что и думать. И как такое возможно. Он чувствовал что-то странное, непонятное и неразборчивое для него самого: гремучую смесь из злости, ненависти, разочарования, любви и тоски. Казалось, что кольцо вибрирует в пальцах от этих эмоций. Он отложил кольцо на стол, и эмоции утихли, отхлынули и отпустили его голову. *** До начала сентября он еще несколько раз возвращался к чтению ежедневника. «Все ваши задачи просрочены!» — кричала книжка взволнованным голосом каждый раз, когда Невилл открывал ее. Только одна запись привлекла его внимание и заставила думать о себе постоянно. «Если бы я в своем истинном обличье пришел в клинику Святого Мунго и постучал в дверь в палату Лонгботтомов, узнали бы они меня?» Невилл был уверен, что не узнали бы — мама и папа не узнавали никого, даже собственного сына. Как у Крауча только хватало наглости подумать о таком? Но мысль почему-то не уходила из головы, постоянно цепляла за живое, от нее болезненно и тяжело ныло в груди. Возможно, большую роль в том, что Невилл постоянно вспоминал об этой записи, играло и то, что кольцо Крауча он теперь носил с собой, в кармане мантии. Время от времени пальцы пробирались к нему как бы сами собой, трогали отполированный золотой ободок, обводили большую выпуклую литеру на печатке. Первое сентября наступило и прошло. Утренние хлопоты о том, все ли готово для его первых уроков в качестве профессора травологии, плавно перетекли в волнующее ожидание поезда со студентами. Невилл разгуливал по берегу озера и думал, что ему будет немного жаль этого уединения, которое исчезнет, когда вернувшиеся в школу ученики тоже будут бродить по берегу. Раньше, когда он сам еще был учеником, его немного угнетало собственное одиночество — у него никогда не было лучших друзей, с которыми он мог бы разделять свое свободное время. У Гарри Поттера были Рон и Гермиона, Дин и Симус тоже все свободное время проводили вместе, а Невилл довольствовался ролью школьного аутсайдера. Со временем он привык к ней и смирился, а к старшим курсам, став одним из членов Армии Дамблдора, он уже не чувствовал себя настолько одиноким. Но людей, которых он мог бы назвать близкими по-настоящему, у него не было, и к этому он тоже привык. Редкие сухие ветки Дракучей ивы на берегу озера притягивали его взгляд и вызывали неприятную дрожь — как скелет, который бы поставили посередине Большого зала в праздничный день. Дракучая ива стояла сухой, воздевая к небу остатки черных веток, которые не были обломаны в ночь сражения. «Дерево погибло, — со вздохом сказала ему мадам Спраут, передавая все свои дела. — Я пыталась вылечить его, но ничего не помогло. Раны от темной магии не исцелить ничем, ты и сам знаешь». К вечеру Невилл занял свое место за преподавательским столом в Большом зале с парящими в небе сотнями ярко горящих свечей, услышал новую песню Распределяющей шляпы. Все это было таким знакомым, теплым и родным, и, разительно отличаясь от последних двух лет в Хогвартсе, навевало приятные воспоминания. Он никогда еще не видел, как Макгонагалл поднимается со своего нового места директора и произносит приветственную речь. Невилл вспомнил Дамблдора и его речи, иногда короткие и веселые, а иногда серьезные и тревожные. Накладывая в свою тарелку горячее мясное рагу, он задался странным вопросом: какие речи произносил Дамблдор, когда Волдеморт еще не был повержен в первый раз, когда его могли слышать его родители, сидящие за длинными факультетскими столами? Постепенно мысли о Войне снова потекли в его голове. Воспоминания о том, как школой управлял Снейп и подручные Волдеморта. Как Армия Дамблдора пряталась в Выручай-комнате. Как в Хогвартсе в поисках крестражей появился Гарри Поттер. Как Невилл убил Нагайну мечом Гриффиндора, и она оказалась последним из крестражей. Задумавшись слишком глубоко, он машинально достал из кармана мантии кольцо и начал крутить его в руках, рассматривая отражение света свечей на золоте. И только когда сидящая рядом с ним профессор Трелони, подпрыгнув на стуле, дернулась от него в сторону, он вынырнул из воспоминаний и мыслей и с удивлением обнаружил, что все еще сидит в Большом зале, а пир по случаю начала учебного года продолжается. — Что это за вещь у тебя в руках, Невилл? — спросила профессор Трелони, осторожно вытягивая шею вперед. В этот момент она была похожа на испуганную мышь, которая осторожно высовывает нос из своей норы. — Кольцо, — коротко ответил Невилл и поспешил убрать его в карман, отругав себя за то, что достал его, сидя за столом, и за то, что вообще таскает его с собой. Давно нужно было выкинуть кольцо в озеро, чтобы его блеском любовался гигантский кальмар или носил бы на пальце какой-нибудь русалоид. — Темная вещица, очень темная, — пробормотала Трелони. — Мой внутренний глаз сразу увидел ее мрачную ауру, в этом я не ошибаюсь… Невилл кивнул ей, почувствовав еще большую неловкость. С одной стороны, он никогда особо не доверял чутью и прорицаниям Трелони, потому что они обещали одни только неприятности каждому, кто бывал на ее занятиях. С другой стороны, если кольцо принадлежало Краучу, то он вполне мог бы сделать из него какой-нибудь темномагический артефакт. Да хоть тот же крестраж! Невилл усмехнулся — да, теперь, после Волдеморта, крестражи будут чудиться ему везде, — и решил, что хватит с него предаваться мрачным мыслям о прошлом, лучше в настоящем он насладится долгожданным пиром. Мысли пришли снова к ночи, когда Невилл уже переоделся в пижаму и собрался было отправиться в кровать. Он вспомнил про кольцо в кармане мантии и решил его убрать, чтобы не носить больше с собой. Положил на стол. Еще раз посмеялся над своим предложением, что оно может быть крестражем. Но на всякий случай решил проверить: взял палочку и произнес уничтожающее заклинание. Кольцо лишь едва подпрыгнуло над поверхностью и тихо стукнулось о дерево, приземляясь. Стук показался Невиллу зловещим, но не слишком. «Просто заклинание не удалось с первого раза. Со мной это частенько случается», — подумал он и попробовал заклинание еще раз, на листе пергамента, лежащем на столе. Пергамент исчез. Невилл моргнул. Попробовал еще раз с кольцом. Кольцо подпрыгнуло и упало на место. Невилл сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Его догадка не могла быть правдой. Ведь не могла, так? Может быть, листы пергамента уничтожить быть просто, потому что они тонкие и легкие, а кольцо сделано из металла? Он направил палочку на тяжелый подсвечник, тоже стоящий на столе, и попробовал еще раз — подсвечник послушно исчез. Еще раз кольцо — никакого эффекта. Невилл явственно ощутил, как волосы на затылке начинают шевелиться от ужаса, и приказал себе успокоиться. Выпить чего-нибудь горячего и успокаивающего. Одна из привилегий преподавателей Хогвартса состояла в том, что они в любой момент могли вызвать домовиков Хогвартса. Невилл щелкнул пальцами, и перед ним возник домовой эльф, одетый в белое кухонное полотенце с узором из зеленых и желтых листьев. — Мистер Лонгботтом, сэр, доброй ночи, — учтиво поклонился эльф, и длинные уши подмели пол. — Вам что-то нужно? — Теплое молоко с медом, — сказал Невилл. С детства это был его любимый напиток, который бабушка всегда готовила для него. Он не был популярен среди волшебников старше пяти лет, и в Хогвартсе его никогда не подавали, поэтому теперь Невилл решил воспользоваться своим положением и попросить именно то, чего хотелось. — И пусть его принесет мне Винки. Она ведь до сих пор здесь? — уточнил он на всякий случай. — Да, конечно, сэр. Сию минуту. Эльф поклонился еще раз и исчез, а спустя несколько мгновений перед ним появилась и Винки, и ее полотенце было грязного, блекло-розового цвета. Сам Невилл никогда ее не видел раньше, и вызвал ее сейчас скорее интуитивно, чем понимая, чего именно он хочет от бывшего домовика Краучей. — Ваше молоко с медом, мистер Лонгботтом, — она поклонилась и поставила поднос с кружкой на стол. — Теплое и свежее. — Спасибо, Винки, — сказал Невилл. — У меня к тебе есть еще один вопрос. Эта вещь, — он взял кольцо со стола и положил себе на ладонь, протягивая ее Винки. — Тебе она знакома? В принципе, можно было даже не ждать ответа, потому что реакция Винки была более чем говорящей — она выпучила и без того огромные глазищи и вскрикнула, а затем испуганно зажала себе рот ладонями и замотала головой. — Это кольцо принадлежало твоему бывшему хозяину, ведь так? — спросил Невилл спокойно и мягко, чтобы не напугать бедняжку еще больше. — Я нашел его случайно, когда разбирал старые вещи. — Это кольцо хозяина, — кивнула Винки, а затем из ее глаз полились слезы, до того огромные, что казались нереальными, будто нарисованными на картинке. Невилл раньше не знал, что можно чувствовать ужас и неловкость одновременно. — Спасибо, Винки, — сказал он. — Ты можешь идти. Когда Винки исчезла, Невилл выпил свое молоко, не чувствуя вкуса. Отложил кольцо обратно на стол. Потом оделся снова, дошел до совятни, наскоро написал записку «Хочется увидеться с тобой как можно скорее. Как насчет ближайших выходных в Хогсмиде в «Трех метлах?» и, привязав ее к лапке школьной совы, отправил ее к Гарри Поттеру. До выходных оставалось два дня — у него еще будет время на то, чтобы все обдумать как следует. И если за это время Невилл поймет, что он ошибся, он вздохнет с облегчением и просто хорошо проведет время, распивая сливочное пиво в любимом со школьных времен пабе вместе с Гарри, которого он не видел уже сто лет. Два дня не принесли облегчения — Невилл не мог найти внятных и логичных причин, почему это кольцо не может быть крестражем. Не Волдеморта, конечно, потому что тот все-таки умер окончательно и бесповоротно, но… Барти Крауча-младшего. Наоборот, чем дольше Невилл думал, тем больше находил причин сказать, что кольцо все-таки стало тем самым проклятым темномагическим артефактом. Невилл с самого начала почти не сомневался в том, что первые его дни на месте профессора травологии будут полны волнений, но он полагал, что переживать будет по другим поводам, привычным и практически обыденным для него: он опять что-нибудь забудет или перепутает. Но теперь его голова была настолько занята другими вопросами, что уроки один за другим проходили гладко и просто — так тоже бывало всегда, когда Невилл не фокусировался на ожидании неприятностей и делал что-то машинально. Что же, оставалось порадоваться хотя бы этому — он не стал посмешищем для студентов с первых дней своего преподавания. Некоторые старшекурсники, которые при нем еще только поступали в Хогвартс, даже смотрели на него с нескрываемым уважением, как на героя Войны. Он не запоминал с первого раза имена младших учеников, которые поступили в Хогвартс после того, как Невилл его окончил, но и это не стало проблемой, стоило только заранее извиниться за свои предполагаемые ошибки. — Хорошо, Невилл, — сказала Макгонагалл после одного из занятий в пятницу, на котором она исполняла обязанность проверяющего. — Даже очень хорошо. Ты ведь почти не смотрел в записи. — Просто я не успел забыть школьную программу, — улыбнулся ей Невилл и удержался от желания забраться в карман и снова нащупать кольцо. — Хоть что-то мне удалось запомнить, в отличие от имен, — пошутил он, и Макгонагалл улыбнулась ему тепло. — Не думала, что ты сразу будешь держаться так уверенно, — добавила она. — Думаю, что здесь ты на своем месте, и больше проверок тебе не потребуется. — Спасибо, профессор. Директор, — поправился Невилл и предпочел не говорить, как ему удалось справиться с волнением. — Завтра в Хогсмиде мы встречаемся с Гарри. Передать ему от вас привет? Макгонагалл ожидаемо расчувствовалась — часто закивала и отвернулась, делая вид, что рассматривает пожелтевший лист зубастой герани. Невилл пытался продумать, что ему сказать Гарри, что стоит рассказать, а о чем лучше будет умолчать. Когда он думал о крестраже («Кольце», — поправлял он себя мысленно, с раздражением, каждый раз, когда оговаривался), мозг работал с непривычной для него скоростью и сводил те детали, которые, Невилл полагал, не хранятся в его голове совсем. Он полагал, что Барти Крауч-младший сделал крестраж в тот момент, когда убил своего отца в Запретном лесу. Волдеморт вполне мог бы обучить его этой технике, а Крауч был достаточно невменяем и слепо верил Волдеморту для того, чтобы попытаться подражать ему. После этого Крауча отдали дементорам, и те выпили его душу, оставив только пустую телесную оболочку. Невилл сделал запрос в Азкабан, жив ли еще Крауч-младший, или его тело давно умерло вслед за душой. «Полгода — самый большой срок жизни после поцелуя из всех зафиксированных случаев», — вспомнил он цитату из книги о магических наказаниях. С момента казни прошло семь лет. Крауч должен быть мертв. Если же тело живо, то… Вряд ли это можно будет назвать совпадением. Скорее всего, это будет означать, что часть его души, не поврежденная дементорами, тоже жива. «Просто возьми меч Гриффиндора или клык василиска и ударь по кольцу. Если оно на самом деле крестраж, из него повалит жуткий черный дым», — подумал про себя Невилл. Подумал еще немного — и отказался от этого варианта. Разговор с Гарри сделал только хуже. Мало того что Невилл так и не убедился в том, что кольцо не может быть крестражем, так он еще и наврал Гарри, и от этого на душе было паршиво. Но сказать правду он не мог, потому что… Потому что это был его шанс, крошечный до того, что казался призрачным, вернуть память родителям. Он все еще цеплялся за ту запись о них, которую нашел в ежедневнике Крауча. Он отдал бы все на свете, если бы это сработало. По крайней мере, он мог бы попытаться. Они с Гарри допивали по третьему бокалу сливочного пива, вспоминая мирные деньки в Хогвартсе и бывших однокурсников, рассказывая об учебе после школы, когда Невилл наконец-то решился спросить о том, что его действительно интересовало: — Крестражи — жуткая штука, — сказал ему Гарри, и Невилл не мог не заметить, что, несмотря на теплый день самого начала сентября, Гарри пробрала дрожь. — Это настоящая черная магия. Они питаются твоими страхами, поднимают их из самой глубины сердца, обещают исполнить все твои желания, и вот уже ты и думать ни о чем другом не можешь. Невилл кивнул задумчиво. Он подозревал, что эти его надежды вернуть родителей — бесплодны и существуют лишь потому, что душа Крауча хочет воскреснуть из небытия, как когда-то сделал Волдеморт. Все это казалось Невиллу странным и неестественным, как будто бы он спит и видит сон: солнечный день, сливочное пиво в «Трех метлах», мадам Розмерта, которая улыбается им весело, Гарри Поттер с привычно растрепанными черными волосами, в своих любимых круглых очках, и крестраж в кармане мантии. — Для чего ты спрашиваешь о крестражах сейчас, когда все закончилось? — Гарри посмотрел на него с недоумением и собрал губами сливочную пенку, густо посыпанную корицей. — Просто так, — ответил Невилл и тоже предпочел спрятаться за своей кружкой. — Все никак не могу понять, как это работало тогда, у… Волдеморта, — он уже привык называть Волдеморта по имени по себя, но язык сам по себе останавливался, когда Невилл произносил это имя вслух, словно имел собственную волю. — Но ты не спрашиваешь, как это работало, — усмехнулся Гарри. — Ты спрашиваешь, как опознать крестраж. Ты нашел еще один в Хогвартсе, когда копал свои грядки? Невилл фыркнул от смеха, представив себе эту картину. Отхлебнул еще пива, давая себе время придумать ответ. Никогда раньше ему не приходилось так активно думать и выкручиваться. Это было не очень-то приятно, но все же Невилл не мог не отметить, что вся эта ситуация невольно пробуждает в нем охотничий азарт, которого, казалось бы, раньше он начисто был лишен. — Ну, я думаю, что если Волдеморт мертв, то Нагини была последним, — наконец ответил он. — Да, ты прав, — кивнул Гарри. — Я знаю это. Я чувствую, что он мертв. Невилл тихо угукнул себе под нос, но по рукам побежали мурашки, будто бы на него подуло ледяным ветром. Он удержался, чтобы не обхватить себя руками за плечи. Если Гарри чувствовал, что Волдеморт мертв, то Невилл точно так же отчетливо ощущал, что Барти Крауча-младшего можно вернуть к жизни. Может быть, это и было результатом самоубеждения, но Невилл был практически уверен в том, что не ошибается. — Не обращай внимания, — он мотнул головой, пытаясь прогнать навязчивые мысли. — Всего лишь любопытство, не больше. Гарри фыркнул, поправил очки, сползшие с переносицы вниз, сверкнул над толстыми круглыми стеклами зеленью глаз. — Я видел в воспоминании Слагхорна, как Волдеморт, когда он еще учился в Хогвартсе, расспрашивал его о крестражах. Волдеморт тогда тоже говорил, что это всего лишь любопытство и научный интерес. От этих слов Невиллу стало совсем не по себе, но он понадеялся, что Гарри этого не заметит. — Ты ведь не думаешь, что я хочу сделать крестраж? — сказал он, надеясь перевести разговор в шутку. — Не думаю, — кивнул Гарри. — Но даже интерес к ним обычно не ведет ни к чему хорошему. Будь осторожен, Невилл, и если что, ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Невилл кивнул. Он узнал у Гарри все, что ему было нужно. Посвящать его в подробности Невиллу не хотелось, но понимание того, что у Гарри, в крайнем случае, можно будет попросить о помощи, грело душу. Письмо из Азкабана пришло спустя еще две недели, в течение которых Невилл изо всех сил пытался концентрироваться на своих уроках, проверке домашних заданий и подготовке грядок и теплиц к скорой зиме. Иногда это было трудно, а иногда легко - ему действительно нравилось вести занятия по травологии, нравилось знакомить учеников с новыми для них видами магических растений, показывать, как ухаживать за ними, как общаться с ними так, будто они и есть твои лучшие друзья. Сейчас ему оставалось только посмеяться над тем, что Барти Крауч-младший, притворяясь целый год профессором Грюмом, вдохновил и его самого, и Гарри на выбор своих профессий. Гарри говорил, что захотел стать аврором именно после слов Грюма о том, что Гарри был бы хорош в этом деле. А Невилл вплотную занялся травологией тоже после его советов и подаренной им книги про волшебные растения Средиземноморья. А еще он понял, что слишком много думает о Крауче-младшем. Он уже стал практически навязчивой идеей Невилла — только этого не хватало. «Тело мистера Крауча до сих пор живо физически, — сообщил в письме секретарь Азкабана. — Мы не проверяли его с момента поцелуя, но могу сказать, что это исключительное явление — прожить несколько лет после данного вида наказания». Невилл поколебался немного, прежде чем написать ответ: «Я могу забрать тело мистера Крауча?» Но это письмо он не отправил, просто сжег. Конечно, никто просто так не отдаст ему тело — Крауч не был его родственником. Он был врагом. Нет, Невилл поступит по-другому. С этого момента Невиллу казалось, что он попал в сон, тяжелый и дурной. Сон длился и длился, и пока еще не дотягивал до кошмара, но вот-вот грозился им стать. Самым неприятным для Невилла было то, что он все никак не мог пробудиться: выкинуть проклятое кольцо в озеро и забыть о нем. Оно не давало спокойно жить и наслаждаться своим первым годом преподавания в Хогвартсе, а ведь Невилл еще недавно о такой чести даже и мечтать не мог. С этим нужно было что-то делать. Прошло еще несколько недель, когда он наконец решился и поздним вечером снова позвал Винки. Шел октябрь, в окно его домика стучал холодный затяжной дождь, было зябко и сыро, несмотря на горящий в углу голубой магический огонь. Огонь горел здесь всегда: он нужен был для того, чтобы согревать растения, которые не перенесли бы зиму в другом месте. Небольшую комнату освещал лишь он и еще свет небольшого светильника, стоящего на столе, за которым сидел Невилл. В полутьме, полной влаги и запахов растений, ему время от времени казалось, что он снова находится посреди тропического леса ночью, как это не раз бывало во время его практики. Только там было тепло, а здесь он никак не мог согреться. Сейчас, когда Невилл сидел и крутил в пальцах золотой ободок, рассматривая яркие блики, он мгновенно вспоминал, где именно он сейчас находится и что собирается сделать. Он отдавал себе отчет, что та выходка, которую он намеревается совершить, может раз и навсегда закончить его только начавшуюся карьеру — не только преподавателя в Хогвартсе, но и вообще любую. И все же не рискнуть он не мог. «В конце концов, Шляпа направила меня в Гриффиндор, — думал он невесело. — А гриффиндорцы плюют в лицо опасности и не думают о том, что станет с ними после этого». Сон становился все более тяжелым и душным, давил на плечи и на виски, не давал даже дышать. Невилл резко щелкнул пальцами и позвал: — Винки! Эльфийка появилась перед ним спустя пару секунд, одетая в то же самое розовое полотенце. Улыбнулась ему и склонилась в поклоне. — Добрый вечер, мистер Лонгботтом. Вам снова принести теплого молока? — Здравствуй, Винки. Не нужно молока, — ответил Невилл и приказал себе быть решительнее, чтобы как можно скорее завершить задуманное. — У меня есть к тебе одно дело, и я надеюсь, что ты сможешь сохранить его в тайне ото всех. И что ты захочешь мне помочь. Винки подняла голову. Ее большие и водянистые глаза светло-серого цвета теперь смотрели настороженно. — Я смогу сохранить в тайне ваше дело, мистер Лонгботтом, если оно не повредит Хогвартсу. Или памяти мистера Крауча, — ответила она с небольшой заминкой перед последней фразой, потому что Невилл ничего не говорил и смотрел на нее внимательно, ожидая ответа. Он знал, что такой взгляд работает — множество раз испытывал на себе, когда преподаватели смотрели на него и ждали ответ. Невилл медленно кивнул. — Оно не повредит Хогвартсу. И может помочь Краучу-младшему. Светло-серые глаза из просто больших стали огромными, и Невилл, следя за эльфийкой секунду за секундой, видел, как в них постепенно разгорается надежда. И он не мог не понимать Винки: разве он сам пошел на это не ради призрачной надежды вернуть к жизни тех, кто уже давно не жив — но и не мертв? И тут же Невиллу стало неловко от того, что эту надежду он, скорее всего, не оправдает и не сможет помочь ни Винки, ни самому себе. Наконец Винки пришла в себя и закивала часто и резко, отчего ее длинные уши начали подпрыгивать и трястись. — Я сделаю все, что мистер Лонгботтом скажет! — заверила она. Теперь ее глаза вовсе не казались тусклыми — они сияли, как будто внутри какой-то неизвестный и очень могущественный волшебник зажег по магической негасимой свече. Невилл вздохнул. Он и был для нее этим волшебником, кто же еще. Хотел бы он, чтобы кто-нибудь другой побыл таким волшебником и для него тоже. Но сейчас, пока его нет, придется действовать самому. И вполне возможно, что его действия будут ошибочными и фатальными. — Первым делом тебе нужно попасть в Выручай-комнату, где хранятся старые и никому не нужные вещи, взять оттуда большой бронзовый сундук, он стоит возле одного из окон, рядом с серебряными доспехами и чучелом оборотня. У него семь ключей, ты должна его узнать. Принеси его сюда. Винки подумала пару секунд, затем бодро кивнула ему и исчезла с тихим хлопком. Невилл вздохнул и потер глаза, откинулся на спинку стула и вздрогнул от того, что его затылка что-то упруго коснулось и потянулось к шее. В следующий миг он вспомнил, что это побег дьявольских силков, которые он принес в горшке пару дней назад и повесил на стену, и расслабил тело — тонкий побег тотчас отпустил горло и уполз обратно в темноту. Если бы от волнения можно было избавиться так просто. Невилл сидел и ждал возвращения Винки. Он старался не думать ни о чем, и ему это удавалось. Он представлял себе лес, полный жизни, и наблюдал за ним своим внутренним оком. Говорили, что это хорошая практика для того, чтобы поставить окклюментальный щит, но Невиллу она нравилась потому, что помогала очистить голову. В последнее время это ему требовалось особенно часто. Винки вернулась назад спустя десять минут, аппарировала вместе с сундуком в середину комнаты — единственное свободное здесь пространство. Невилл усмехнулся, когда понял, что в домике настолько мало места, что громоздкий сундук занял почти весь свободный пол. Впрочем, это была меньшая из проблем Невилла. Он обошел сундук и открыл все семь уровней, заглянул вниз — в глубокий темный колодец. Он полагал, что держать Крауча в нем будет достаточно безопасно. Еще раз подумал о том, что, возможно, совершает самую большую ошибку в своей жизни. Но не останавливаться же теперь? — А сейчас, — сказал он, оборачиваясь и глядя на Винки, — ответь мне на вопрос. Ты сможешь аппарировать в Азкабан, найти там тело твоего хозяина, Барти Крауча-младшего, и перенести его сюда? Найти осторожно и тихо, чтобы никто не заметил, что ты там. Это было самым скользким моментом в плане Невилла. Он знал, что домовые эльфы могут аппарировать там, где это запрещено волшебникам — даже в Хогвартсе. Может быть, в Азкабане это тоже будет действовать? Винки серьезно насупилась, обдумывая вопрос, а затем кивнула. — Я исполню то, о чем вы просите, если вы пообещаете не делать ничего плохого молодому хозяину. Невилл кивнул. — Обещаю. Я и не смогу сделать ему хуже, чем сейчас. Винки тонко улыбнулась, щелкнула пальцами и исчезла. Невилл прикрыл глаза и снова представил себе лес. Оставалось только ждать. Время от времени Невилл бросал взгляды на запястье с часами. Пяти минут. Десять. Спустя пятнадцать минут он решил заняться делом и рассадить разросшиеся кусты моли. Отвлечься не получалось, он снова то и дело глядел на часы, автоматически отделяя один от другого тонкие молодые побеги и помещая их в большой свободный поддон. В животе тянуло от волнения так сильно, что казалось, кишки вот-вот завяжутся узлом. Во рту было сухо, а пальцы, наоборот, были мокрыми и липкими от пота. Двадцать минут. Тридцать. Сорок. Спустя час Невилл уже успел немного успокоиться и поверить в то, что Винки не удастся найти Крауча или привести его сюда. Скорее всего, Азкабан серьезно охраняется, и если бы домовые эльфы могли так просто забирать оттуда заключенных, все родовитые семейства Пожирателей смерти именно так и делали бы — забирали своих родных домой на выходные. Хлопок аппарации раздался за спиной Невилла спустя полтора часа. Он резко обернулся и в первые несколько мгновений не знал, что ему делать. Хотелось вылететь из домика в ночь, под холодный проливной дождь, крича от ужаса. Потому что у него все же получилось то, что он задумал. Перед его глазами стоял Барти Крауч-младший. Худой, как скелет, со светлыми клочками волос на обтянутом кожей черепе. Но испугало Невилла не это, а его глаза. Нельзя было сказать «взгляд», потому что взгляда не было. Глаза были пустыми и тусклыми, мертвыми, как будто внутри Крауча поселилась сама смерть и сейчас она смотрела из небытия прямо на Невилла. «Я видел вещи и похуже», — сказал себе Невилл, вспоминая войну. И может быть, мысль не была правдивой, но она смогла хоть немного его ободрить. Он моргнул несколько раз, прокашлялся, размял пальцы на руках. — Спасибо, Винки, — сказал Невилл и сам не узнал свой голос, прозвучавший как будто из другого мира. — А теперь опусти его в сундук, на самое дно. Наверное, Невилл и сам мог бы сделать это, но притрагиваться к Краучу не хотелось, он казался хуже чем больным, словно от него можно было заразиться смертью. Ему и так придется его коснуться, но пусть это будет потом, не сейчас, когда Невилл еще не был готов. Винки отлевитировала тело вниз с такой легкостью и аккуратностью, будто Крауч был сделан из тончайшего стекла, которое могло разбиться от любого неосторожного касания. Невилл прихватил веревку, которой обычно подвязывал растения, и спустился вслед за ними. Зажег свет и, глубоко вздохнув и невольно задержав дыхание, связал руки Крауча спереди. Действуя, как во сне, как будто его тянуло магнитом, он забрался пальцами в карман мантии, нащупал там ободок кольца. «Вот это будет за сцена, если сейчас сюда явится Хагрид, чтобы узнать, чего это я так поздно здесь делаю», — совершенно некстати подумал Невилл. Он запирал дверь на замок, но сейчас он вдруг усомнился и в этом тоже. Невилл склонился перед Краучем в полупоклоне, взял его за руку, отделил указательный палец от других, безвольно повисших, и надел на него кольцо. Немного похоже на венчание, и от этого было только жутче. Спину пробирало холодом, его собственные пальцы дрожали — он совершал ужасный темномагический ритуал. Сейчас Невилл чувствовал это как нельзя остро, но остановится было уже нельзя. Как только кольцо оказалось на своем месте, из-под тяжелой печати повалил черный дым, устремляясь к лицу Крауча. Дым мощными струями влился в его рот, ноздри, глаза и уши, накрыл собой всю голову и верхнюю часть тела до пояса. Где-то внизу тихо и тонко вскрикнула Винки. Невилл заставлял себя смотреть и не закрывать глаза. Он говорил себе, что уже успел увидеть в своей жизни много самых разных ужасов. Но такого он еще не видел. И в этом ужасе виновен был только он. Постепенно дым начал рассеиваться, и первое, что увидел Невилл за истончившейся черной завесой, были глаза Крауча. Они моргали. И смотрели на него. У него получилось. Он сглотнул еще раз. Надо было что-то сказать. Наверное. Но у него отнялся язык. Невилл стоял и просто смотрел. Крауч смотрел на него. Было страшно, странно и глупо. Эту немую сцену прервала Винки, которая бросилась к Краучу и обняла его за пояс, прижалась всем своим тщедушным тельцем и начала тихо плакать. Именно этот приглушенный звук всхлипываний и причитаний про дорогого хозяина вывел Невилла из ступора. — Это все-таки был крестраж, — сказал он, просто для того чтобы что-то сказать. Теперь, когда у него получилось, он не знал, о чем говорить с Краучем. Он даже не хотел с ним говорить. Он хотел не видеть его никогда больше. Лучше бы он оставался там, где ему и надлежало быть — в Азкабане. Но в первую очередь, если уж Крауч оказался здесь, его нужно было привести в порядок. — Винки, — сказал он, заставляя голос не дрожать. — Принеси теплое молоко с медом. Нам обоим. Ты сможешь пить? — спросил он, теперь обращаясь к Краучу. Тот посмотрел на него из-под челки, едва фокусируясь, и дернул плечами. Затем дернул головой — наверное, это означало кивок. Винки исчезла. Кажется, именно она поддерживала Крауча, потому что как только она аппарировала, ноги отказались его держать, и Крауч осел на пол. Впрочем, ничего удивительного в этом и не было — после того, как он несколько лет ничего не ел, тело должно было полностью ослабнуть. Невилл наблюдал, как тело Крауча клонится вниз, заваливается на бок. Упасть полностью ему не дала Винки, которая уже вернулась, неся на подносе две чашки. Невилл не собирался развязывать Краучу руки, но даже если бы он это сделал, он сомневался, что Крауч смог бы удержать в них хоть что-нибудь. Поэтому он сказал Винки: «Напои его». Сам он взял свою чашку, прислонился плечом к противоположной стенке сундука и сделал большой сладкий глоток. Ситуация, в которой он оказался, была совершенно бредовой. Он пьет теплое молоко с медом вместе с Барти Краучем, который уничтожил его семью, который убил своего отца и сделал крестраж, который был казнен поцелуем дементора, а теперь вернулся к жизни его, Невилла, стараниями. Нужно было сделать паузу. Он быстро допил свою чашку, досмотрел, как Винки допаивает молоко полулежащему на ее коленях Краучу. — Теперь иди к себе, — сказал он Винки. — Пока твоя помощь больше не потребуется. Винки кивнула, с неохотой отошла от Крауча и поклонилась ему, но Крауч потерял сознание и не мог увидеть этот жест. Но она все равно несколько раз поклонилась ему, а затем и Невиллу. И все это в тишине, словно теперь язык отнялся и у нее тоже. Невилл собрался было выбраться из сундука, но в последний момент все же сказал через плечо, не глядя на человека за своей спиной: — Я приду завтра. Надеюсь, тебе станет лучше. Наверху Невилл со всеми предосторожностями закрыл сундук на все замки и отправился в Хогвартс. Он чувствовал себя совершенно потерянным, как будто из-под его ног внезапно выдернули землю, и даже ледяной осенний дождь, частыми и тяжелыми каплями падающий с неба, не помогал ему очнуться. В своей комнате он почувствовал себя немного лучше, а еще лучше ему стало после того, как он понял, что проклятое кольцо наконец-то перестало лежать в кармане мантии и оттягивать его. Только теперь, избавившись от него, Невилл понял, каким тяжелым оно было. Неподъемным для него. И может быть, теперь у него будут другие проблемы с Краучем, но по крайней мере, от этой ноши он избавился. Ему все еще было тревожно, но усталость от перенапряжения взяла верх, и Невилл уснул, едва только щека коснулась подушки. Утром он готов был сделать все, что угодно, но не идти в свой домик и не проверять, как там дела у Крауча. Он проснулся поздно и практически опоздал на завтрак. Потом он провел два занятия у первого и четвертого курсов. Во всех подробностях рассказал, как пересаживать мандрагоры и как удобрять бубонтюберы. Помог каждому, у кого не получилось с нескольких попыток. У него даже пару раз получилось пошутить — шутки ему давались только тогда, когда он волновался. После был перерыв на обед, после обеда его задержал профессор зельеварения. Он тоже был прохладным и спокойным, тоже выходец из Слизерина. Но к Невиллу он относился сдержанно и вежливо, особенно когда просил подготовить необходимые ингредиенты для зелий. Невилл со всеми вниманием и тщательностью записал все, что тому было нужно, в записную книжку. После обеда — еще три занятия. И только потом он решился зайти в свой домик. Волшебный голубой огонь помогал поддерживать температуру, необходимую для растений, а еще благодаря ему в помещении всегда было светло. И сразу же, как только Невилл зашел, он бросил взгляд на сундук — тот стоял на том же месте, где Невилл оставил его прошлой ночью, все так же закрытый. Он проверил, как дела у всех растений в домике, полил все, которые в этом нуждались. И только потом, набрав в грудь побольше воздуха, снова открыл сундук. Мыслей о том, что он будет делать и о чем говорить, у него не было. Может быть, за прошедшее время Крауч просто умер сам от слабости. Может быть, сейчас Невилл уже был бы рад, если бы ситуация разрешилась именно таким способом, самым безопасным и безболезненным для него. Крауч, естественно, умирать и не собирался. Когда Невилл осветил дно сундука, он увидел Крауча лежащим на спине с закинутыми за голову руками. Он лежал так, как будто загорал на пляже и наслаждался отдыхом, а даже глаза от света, зажженного Невиллом, щурил так же, как если бы на него сверху светило солнце. Но зато, даже стоя и глядя сверху, Невилл мог понять, что Винки уже побывала здесь. Крауч теперь был завернут в черную мантию, какие носили ученики старших курсов. И на ногах были ботинки. А в углу, аккуратно свернутое, лежало теплое одеяло. И руки Крауча, конечно же, были свободны от веревок. Невилл вздохнул и запоздало обругал себя за собственную наивность и недогадливость. Естественно, Винки могла аппарировать и в этот сундук тоже. И если бы Крауч хотел, он аппарировал бы вместе с ней куда угодно, и теперь Невилл не увидел бы внизу ничего, кроме пустоты. Он осторожно спустился вниз, держа Круча на прицеле палочки, готовый в любой момент произнести Оглушающее заклинание. Крауч продолжал лежать, но его глаза наблюдали за Невиллом, не отрываясь и не теряя фокуса. Может, его сил пока еще не хватало на то, чтобы сидеть. Может быть, он просто не хотел показывать Невиллу, на что он уже способен. Они молчали долго. Невилл стоял возле дальней узкой стенки сундука. С этого места ему видна была только верхняя часть лица Крауча. Сухой, обтянутый кожей череп с несколькими светлыми клочками волос. Остро торчащие надбровные дуги без бровей. Воспаленные красные глаза. Он не знал, о чем говорить с этим человеком. Не знал, хочет ли он вообще с ним говорить. Ему стоило бы оставить все так, как было, но он оказался слабым и глупым и не смог превозмочь воздействие крестража, хотя Гарри предупреждал его. Крауч, без сомнений, понес заслуженное наказание, а Невилл невольно спас его. Теперь он злился — на Крауча и его крестраж, и на себя самого. — Лонгботтом, — наконец услышал он. Голос Крауча был сухим и надтреснутым, но, несмотря на это, более чем живым. — Я удивлен. — Я тоже, — сказал Невилл. — Не пытайся сбежать отсюда при помощи Винки. Сейчас она принадлежит не тебе, а Хогвартсу и его директору, и как только она прикажет, Винки не сможет не выдать тебя. Снова молчание. Крауч то ли обдумывал сказанное, то ли решил молчать. Наконец он все-таки заговорил: — Директор. Она? — Профессор Макгонагалл, — ответил Невилл со смесью горечи, и в то же время удовлетворения в голосе. — Дамблдор мертв. Волдеморт тоже, если тебе это интересно. Мертв полностью, и все его крестражи уничтожены. Я убил последний своими руками. Снова тишина в ответ. Невилл почувствовал такую усталость и безнадежность, как будто это он, а не Крауч был пленником на дне чужого сундука. Он подождал еще немного, но ответа не было, и он поднялся наверх. Хватит с него на сегодня. И только когда он уже стоял сверху и смотрел вниз, готовый закрывать свой сундук, Крауч шевельнул губами, сказал что-то, и эхо донесло до Невилла его ответ: — Понятно. Он захлопнул крышку с силой, на какую только был способен, но злость от этого никуда не делась. В следующий раз он пришел к Краучу спустя три дня — не хотел его видеть, и к тому же не знал, о чем говорить. Вся эта идея уже казалась невозможно глупой и насквозь гнилой, как тот дым, который тяжелыми черными клубами валил из кольца. Этот дым теперь преследовал его в мыслях, вызывая холодные мурашки ужаса, и однажды даже приснился — он окружал Невилла и пытался пробраться внутрь него, и приходилось задерживать дыхание, безуспешно пытаясь отогнать дым заклинаниями. «Патронус, — подумал Невилл, как только вынырнул из кошмара. — Мне надо было использовать Патронус, он бы отогнал эту темноту так же, как и дементоров». А от дементоров мысли снова вернулись к Краучу, и Невилл проворочался с ними до самого раннего утра. Октябрьское солнце еще только начинало подниматься из-за горизонта, когда он поспешно оделся и направился в сторону домика, глубоко вдыхая влажный холодный воздух и пытаясь прийти в себя и что-нибудь придумать. В конце концов, ему нужно было что-то с этим делать, и один раз появившись в домике профессора травологии, Крауч вряд ли исчезнет оттуда так просто. А если он на самом деле исчезнет, это будет означать проблемы для Невилла, намного более серьезные, чем есть у него сейчас. На этот раз, когда Невилл открыл сундук, зажег шарик света и опустил его вниз, он обнаружил, что Крауч сидит в левом ближнем углу, привалившись к нему спиной и закутавшись в одеяло. Когда шарик света опустился к нему, он прикрыл глаза локтем и начал щуриться. Может быть, только что проснулся, но скорее всего, ему просто было больно видеть свет после постоянной темноты. Невилл усмехнулся, но все же сделал над собой усилие и не стал делать свет еще ярче. Конечно, он мог бы сделать Краучу больно, мог бы заставить его страдать сильнее — так же, как страдали его родители. Но сейчас это ни к чему не приведет. Он медленно спустился на дно сундука, снова держа Крауча на прицеле палочки, сегодня намного внимательнее, чем разы до этого. Сегодня, спустя несколько дней, Крауч уже мог оправиться настолько, что напал бы на него. — Ты понимаешь, что это глупо, Лонгботтом? — услышал он голос Крауча, который сегодня звучал еще живее, чем раньше. — Ты защищаешься от меня палочкой, но если бы я хотел сбежать, если бы я хотел навредить тебе, мне нужно было бы только попросить Винки о том, чтобы она подняла меня наверх. Невилл нехотя кивнул и отошел к противоположной стенке сундука. — Я написал письмо, — сказал он, неприязненно глядя на человека в углу. Человека, которого он, по сути, совершенно не знал, но, несмотря на это, их судьбы оказались связаны, и сейчас эта связь стала многократно крепче, чем раньше. — Если я не явлюсь на первый же урок, меня начнут искать. Первым делом проверят мою комнату, а в ней прямо посередине стола найдут письмо, в котором я рассказал все о тебе и Винки. Тебя поймают и снова отдадут дементорам. Невилл, испытывая злорадство, заметил, что плечи Крауча непроизвольно дернулись, стоило только услышать о дементорах. Затем он поднял голову и посмотрел на Невилла, больше не прикрываясь рукой. Невилл видел его глаза, но никак не мог разобрать, что значит этот взгляд, это выражение лица, которое он видит: любопытство, раздражение, спокойствие? Он выдохнул и все же опустил палочку, но из руки ее не убрал. Наконец, Крауч усмехнулся. — А ты поумнел с последней нашей встречи. Ты теперь работаешь в Хогвартсе? — Да, — Невилл кивнул. — Профессор травологии. Крауч удивленно вскинул тонкие, едва проступившие светлые брови, затем тихо рассмеялся, откидываясь головой на угол. — Это из-за меня, да? Из-за того, что лже-Грюм сказал, что ты хорошо разбираешься в магических растениях, и дал тебе ту книжку? Невилл глубоко вдохнул еще раз и кивнул. Он злился, конечно, но это не отменяло того, что слова Крауча были истиной. — Да, — сказал он. — В отличие от меня, ты всегда был умным. Я бы сказал, что ты был слишком умным. Жаль только, что ты сумасшедший. Крауч посмотрел на него с удивлением снова, растянул рот в усмешке. Невилл с удивлением заметил, что все зубы остались целыми и даже поблескивали белым. Должно быть, Винки устроила ему здесь гигиенические процедуры. Крауч, если подумать, вообще устроился здесь неплохо — чист, накормлен, одет, отдыхает и восстанавливает силы. Просто райские условия после Азкабана. — С чего ты взял, что я сошел с ума? — уточнил Крауч. Тряхнул головой и быстро облизал губы. — Я совершенно нормален. По крайней мере, не более сумасшедший, чем ты сейчас. Невилл вздохнул. Крауч был старше его, он был практически ровесником его родителей, разве что на пару лет их младше. Разве могло быть так, что он, Невилл, сейчас будет рассказывать ему прописные истины? — Ни один нормальный человек не пошел бы служить Волдеморту по своей воле. Ни один человек в своем уме не назвал бы кого-то другого своим хозяином. Крауч хмыкнул. Подумал немного. Поменял положение, теперь сидя прямо, упираясь локтями в свои колени. — Ты видел Винки. Домовые эльфы счастливы называть кого-то другого своим хозяином и служить ему. Невилл хмыкнул. — Что-то я не вижу у тебя таких же ушей или глаз, как у Винки. Ты не домовой эльф. Он услышал вздох Барти, увидел, как тот кивает задумчиво. — Нет, я не эльф. Иначе я бы уже переместился на кухню Хогвартса и завтракал бы, вместо того чтобы разговаривать с тобой. Но раньше мне было даже жаль, что люди не могут быть такими же счастливыми, как домовые эльфы, когда выполняют чьи-то приказы. А часто они не хотят их выполнять, и приходится применять Империо. Или Круцио. Кому как нравится. Невилл скрипнул зубами и сдержался, чтобы случайно не начать заведомо глупый спор. Вместо этого он все же позвал Винки и попросил ее принести Краучу завтрак. Понаблюдал из своего угла за тем, как Крауч с аппетитом ест утреннюю яичницу с беконом, тосты и кашу. Только потом поднялся наверх, погасил свет, закрыл сундук снова. И направился в Хогвартс, есть свой завтрак. Внутри него было на удивление пусто, словно разговор с Краучем вытащил из него все мысли и чувства. Но это была не плохая пустота — почти спокойная после почти двух месяцев тревог и волнений. И кажется, Крауч его понял и пока не станет пытаться отсюда сбежать. А ему пока нужно будет продумать, о чем и как он будет говорить с Краучем. Невилл дал ему еще пару дней и зашел вечером, после ужина. Магический огонь в очаге согревал комнату, но, несмотря на это, Крауч все равно сидел, завернувшись уже в два одеяла, и когда Невилл спустился к нему, то услышал, как тот сухо, надсадно кашляет. — Завтра я принесу бодроперцовое зелье, — сказал Невилл, снова отойдя к противоположной стене. Крауч сверкнул на него светлыми глазами из своего свертка одеял и шмыгнул носом. — Откуда столько заботы? — спросил он язвительно, но эффект оказался смазанным из-за сиплого голоса. — Я думал, ты меня ненавидишь. А теперь, когда крестраж заставил тебя вернуть меня к жизни, ты должен ненавидеть меня еще сильнее, чем раньше. Невилл пожал плечами, кивнул. Да, он ненавидел Крауча, но… — Глупо получится, если мои риски сведутся на нет тем, что ты просто умрешь здесь от воспаления легких. Крауч засмеялся и зашелся кашлем одновременно, затряс головой — по всему черепу пробивался легкий светлый пушок новых волос, хорошо заметный в свете Люмоса. — Ты так и не понял, что такое крестражи. Впрочем, ты и не мог понять. Откуда тебе знать? Ты думаешь, что если я вернулся в свое тело, то он больше не работает? Это не так. Если я умру снова, он снова сохранит часть моей души. Она до сих пор не цела. Невилл хмыкнул, не зная сразу, как на это реагировать. За это время Крауч шмыгнул два раза, и это раздражало. — Ты чувствуешь это? — спросил наконец Невилл после нескольких минут молчания. — Что твоя душа разделена? Крауч пожал плечами и просипел в ответ: — Не особо-то, если честно. Но я чувствую, когда надеваю кольцо на палец, что оно до сих пор живое. Хочешь попробовать? — Нет, обойдусь, — буркнул Невилл. Но потом не выдержал и все же спросил о том, что пришло в голову: — Выходит, если я теоретически сделаю голема и надену ему на палец кольцо, он станет копией тебя? И сколько раз это подействует? Крауч рассмеялся и закашлялся снова. — Нет, крестраж работает по-другому. Лонгботтом, если тебе правда интересно, то принеси мне бодроперцового зелья прямо сейчас, и я тебе расскажу все, что знаю. Если нет, то мое горло просто откажется говорить тебе хоть что-то. Невилл подумал, затем кивнул и отправился наверх. Мадам Помфри наверняка еще не спит и сможет отлить для Невилла немного зелья, если он скажет, что к вечеру почувствовал себя немного приболевшим. Ему и правда было любопытно узнать, как работают крестражи. К тому же, простывшего Крауча было неудобно слушать, и это раздражало. К тому же, его было попросту жаль несмотря на все, что он сделал. К тому же, несмотря на все, что он сделал, говорить с ним было интересно. Когда он вернулся, Крауч сидел в том же углу, даже не сменил своей позы. Зато когда Невилл кинул ему колбу с багряно-красным, как острые перчики с его грядки, зельем, Крауч поймал ее на лету, в один момент раскупорил и выпил двумя большими глотками. А потом схватил себя за горло — изо рта и ноздрей вырвались облачка искрящегося алого дыма, — вытер ладонями слезы, проступившие на глазах, и как будто осознал, что делает, тотчас оборвал себя, сел ровно и кивнул Невиллу. — Спасибо за зелье, — сказал он. — Я знаю, что тебе просто хочется со мной поговорить, и по этой причине ты готов пойти мне на мелкие уступки. Но все равно — спасибо. Мне стало лучше. Невилл почувствовал, что краснеет, хотя сам не понял, от чего. Крауч поднес к носу пустой флакон, вытряхнул из него последнюю каплю прямо на свой высунутый язык. Потом посмотрел на Невилла. — Может быть, я все же немного сошел с ума, — сказал он. — В этом не было бы ничего удивительного после Азкабана, жизни под Империо, жизни в образе Грюма и поцелуя дементора на сладкое. И вообще-то я не хочу на тебя нападать, но кто знает, сумасшествие — оно такое. Будь бдителен! Последнюю фразу он сказал, снова полностью скопировав интонации Грюма. И тихо рассмеялся. — Это не смешно, — покачал головой Невилл. — Почему? Я думал, ты успел соскучиться по старине Аластору. — Да. Но Грюм мертв. Крауч удивленно приподнял брови, затем кивнул. — Ну да, конечно. Он всегда первым рвался в бой. Он ведь погиб в бою? — Невилл угукнул в ответ. — Ну да. Ну да. Аластор, должно быть, счастлив, это же была его мечта — умереть, сражаясь с Волдемортом. Он сам мне сказал, когда мы с ним говорили — точно так же, как мы с тобой говорим сейчас. Я его держал в этом самом сундуке. Ты был не в курсе? Только он еще и все время был под Империо. Быстро сбрасывал его, конечно, но я все равно успевал расспросить обо всем, что мне было нужно. Так что спасибо тебе, Лонгботтом, за то, что я хотя бы здесь не под Империо. Отвратительная штука. Ничуть не лучше Круцио, если длится годами. Ты никогда не думал, что твоим родителям сейчас совсем не так плохо, как тебе кажется? Невилл вспыхнул от злости мгновенно, как бывало всегда, когда Пожиратели говорили о его родителях. Но он стиснул зубы, закрыл глаза и досчитал до десяти. Он не станет вестись на провокации Крауча, как бы ему ни хотелось прямо сейчас доказать ему... вот только что? — Тебе в Азкбане тоже было неплохо, — сказал Невилл холодно. — Точнее, тебя вообще не было. — А ты притащил меня сюда потому, что предпочитаешь ухаживать за овощами вместо общения с нормальными людьми? Невилл почувствовал, как от ярости вспыхнуло лицо, как горячо стало в груди. Но нет, он не станет применять к Краучу Непростительные заклятия. Не для этого Невилл его вытащил. — Кстати говоря, для чего вообще ты меня притащил сюда? Тебе больше не с кем проводить время ночами? — Да заткнись ты уже! — не выдержал Невилл. Крауч послушно захлопнул рот сразу же, как по приказу. Невилл выдохнул. Странно, но на этот раз злость в нем быстро улеглась. — Если ты так хочешь поговорить, то расскажи о крестражах, как и собирался. — Хорошо, — кивнул Крауч и, скинув с себя одно одеяло, отдал его Невиллу. Это было верной идеей, потому что внизу все же было холодно — даже холоднее, чем в самом домике. Невилл не стал накидывать его на плечи — ему неприятно было так близко касаться вещей, которые принадлежали теперь Краучу, — но на ноги все-таки накинул. — Ты что-то очень уж сговорчивый, — сказал Невилл. — Делаешь то, что я скажу. Думаешь, это тебе как-то поможет? Крауч пожал плечами. — Не знаю. Если честно, мне просто хочется с кем-нибудь поговорить. С человеком, если быть точнее, потому что разговоры с Винки раздражают. Тысячу лет ни с кем не говорил. Невилл принял ответ и кивнул. Крауч был странным. Он был старше Невилла в два раза, но он вел себя как старшекурсник — очень активный, умный и знающий цену своему уму, задиристый и нахальный, при этом не лишенный природного обаяния. Он видел таких в Хогвартсе, у него и сейчас были такие ученики, но обнаружить подобные черты в человеке, который совершил множеств страшных, непростительных преступлений, было странно и как будто бы даже не правильно. Полночи Крауч рассказывал ему о крестражах. Около полуночи к ним заявилась Винки — принесла для Крауча стакан теплого молока с медом. Увидев рядом с ним Невилла, сначала испугалась, что ее застали на месте преступления, но, поняв, что Невилл не сердится, смутилась и покраснела до самых кончиков ушей, на больших глазах снова навернулись слезы. А потом она принесла второй стакан молока и сладкие гренки с изюмом. Это была самая сюрреалистичная ночь в жизни Невилла. Он размачивал сладкие гренки в молоке с медом и откусывал их, наслаждаясь вкусом. Слушал Крауча, а тот рассказывал о темной магии и о крестражах — о том, что это такое, как они создаются и как работают, как их уничтожить. Страх смерти и смерть, убийства и разделение души на части. Все это звучало настолько бредово — даже с чисто теоретической точки зрения, — что Невиллу снова начинало казаться, что он просто спит и видит очередной сон про Крауча и крестражи. И — он не хотел себе в этом признаваться, но и отрицать это было бы глупо — Крауч был отличным рассказчиком и понятно, доступно и доходчиво излагал информацию. Иногда Невилл терялся и не мог понять, кого он слушает сейчас, вспоминая уроки ЗОТИ у Грюма, который давал информацию в той же самой манере — понятно, доходчиво и интересно, говоря как человек, действительно увлеченный темой урока. И только потом, уже на следующее утро, когда не выспавшийся Невилл без особого аппетита заканчивал свой завтрак в Большом зале Хогвартса, он подумал, как это трагично и неправильно — что такой умный и талантливый молодой волшебник связался с темной магией и Волдемортом. Как такое могло произойти? Невилл до сих пор был убежден, что ни один человек в здравом уме не последует за Волдемортом, но и на сумасшедшего Крауч прошлой ночью не был похож. — Директор, — позвал он Макгонагалл, видя, что та тоже закончила завтракать и уже собиралась было уходить. — Вы ведь знали Крауча, когда он учился в Хогвартсе. Каким он был? Макгонагалл спустила очки на переносицу и посмотрела на него пристально. — Крауча-младшего, вы имеете в виду? Он все еще не дает вам покоя? Невилл кивнул и вздохнул. Если бы только Макгонагалл знала… Она помолчала немного, прежде чем заговорила снова. — Он учился в Равенкло. Был очень умным и талантливым молодым волшебником с самых первых занятий, всегда крайне старательным и прилежным. Может быть, даже слишком прилежным. Всегда вел себя достойно. Хотел, чтобы отец им гордился. Он сдал двенадцать СОВ на высшие баллы. Большего, к сожалению, я сказать не могу — он был на другом факультете, я никогда не назначала ему взысканий и не знаю о нем ничего, кроме этого. — Так хотел, чтобы отец им гордился, что убил его своими руками, — мрачно сказал Невилл. — У него были друзья? Макгонагалл вздохнула. Сняла очки с переносицы и протерла идеально чистые стекла. — Я уже сказала, что он был слишком прилежным. Отлично учился. Почти все свободное время проводил в библиотеке. Многие ему симпатизировали и хотели бы добиться его дружбы — он был умным, талантливым, симпатичным, из хорошей семьи, его отец к тому моменту практически стал Министром магии. Но он был все время занят учебой. Может быть, был немного высокомерным из-за своего ума и своего положения. Не помню, чтобы у него были друзья. А если теперь ты начнешь спрашивать об этом у бывших однокурсников Крауча-младшего, никто не захочет признаваться в этом. Барти сделал свой выбор, когда примкнул к Волдеморту, и его выбор был неправильным. Макгонагалл закончила свою речь сухо, даже жестко, и Невилл согласно кивнул, подумав, что он уже очень давно не слышал из ее уст подобных интонаций. — Тогда я не стану и пытаться, — ответил он хоть что-то ожидавшей ответа Макгонагалл. Он помнил, что должен ненавидеть Крауча за то, что он сделал с его родителями. Он и ненавидел. И все же он должен был узнать, что именно произошло той ночью, когда в их дом проникли Пожиратели Смерти. Но он не мог спросить Крауча об этом напрямую. Просто не мог заставить себя решиться. Еще несколько ночей он провел у себя в комнате, несмотря на то, что его тянуло туда, в свой отдельный домик для растений — и Крауча. Ему хотелось говорить с Краучем, и в то же время он понимал, что просто поболтать на отвлеченные темы не получится. За одну ночь он успел узнать о крестражах все и даже больше, но это были пустые разговоры, научный интерес, как сказал Гарри. К серьезным темам он не был готов. Он был уверен, что не доведет разговор до конца и сорвется, особенно если Крауч снова начнет издеваться над ним. Потом, помимо уроков, все его внимание и свободное время были заняты подготовкой к Хэллоуину. Невилл вместе с Хагридом несколько дней подряд доращивали тыквы до подобающих им гигантских размеров, а потом вырезали на них страшные морды. Точнее, вырезал в основном Невилл, потому что у Хагрида, сколько бы он ни пытался, все время получались только уродливые и грубые лица троллей. Когда они делали перерыв, Хагрид наливал им огромные чашки чая с огневиски и несъедобным кексом, который испек он сам, и предавался воспоминаниям о былых деньках, когда Гарри еще учился в Хогвартсе и вечно влипал в разные неприятности. Были там рассказы и про самого Невилла, про то, как на первом курсе он оказался ночью в Запретном лесу в компании Драко Малфоя и Клыка. Тогда, Невилл помнил, он был не в себе от ужаса. Сейчас это казалось милой детской прогулкой. Впрочем, даже той прогулке он имел все шансы столкнуться с Волдемортом. А снова идти ночью в Запретный лес ему не хотелось и теперь, когда Волдеморта не стало. В целом, Невилл хорошо проводил свободное время и наслаждался этим. С Хагридом было просто и весело, и Клык всегда вылизывал Невиллу руки, а если дотягивался, то и щеки. Невилл успешно отгонял от себя мысли о Крауче и о том, как он себя чувствует. Должно быть, сносно — если бы что-то было не в порядке, Винки дала бы ему об этом знать. За все эти дни, проведенные в компании Хагрида, был только один тревожный звоночек. — Я смотрю, ты вечерами засиживаешься в доме, — сказал однажды Хагрид. Невилл почувствовал, как щеки и уши начинают пылать от того, что его, кажется, почти поймали с поличным. Он молчал и думал, как выкрутиться и что сказать. Хагрид не дождался его ответа и продолжил сам: — Если ты там в одиночку пьешь что покрепче сливочного пива, то лучше завязывай. А если нет, то хотя бы приходи ко мне. Невилл против своей воли рассмеялся и выдохнул с облегчением. И откуда только у Хагрида такие мысли? Разве он хоть когда-нибудь давал повод? — Я не пью, — сказал он. — Просто иногда хочется побыть одному. Совсем одному, не в Хогвартсе. Ты должен это понимать, ты и сам живешь не в замке. Хагрид молчаливо кивнул и подмигнул ему заговорщицки. А Невилл подумал, не использовать ли ему для вечерних визитов Крауча мантию-невидимку, но все же отказался от этой идеи: если Хагрид увидит однажды, как дверь открывается и закрывается сама по себе, это будет выглядеть еще более подозрительно, чем если бы Невилл просто приходил в домик вечерами за уединением. Еще один порыв пойти к Краучу в сундук и разобраться со всем прямо сейчас случился ближе к окончанию Хэллоуинского пира, когда учеников уже давно отправили по своим гостиным, а Невилл за компанию с другими преподавателями выпил уже несколько кружек крепкого и пряного глинтвейна. Ему повезло: сначала его отвлекли, рассказывая о новых призраках в Хогвартсе, которые объявились после войны, а потом он выпил еще и понял, что уже едва стоит на ногах. Первого ноября он все же взял себя в руки и вечером пошел к Краучу снова. — Ты убил своего отца, — сказал он вместо приветствия. Сегодня Крауч, хоть и кутался снова в несколько одеял, чувствовал себя нормально и выглядел намного лучше, чем когда Невилл видел его в прошлый раз. По крайней мере, лицо перестало напоминать череп, щеки из мертвенно-бледных стали просто бледными, и на переносице даже в тусклом свете Невилл смог различить пятна веснушек. — Поразительная догадливость с твоей стороны, Лонгботтом, — сказал он, но в его голосе звучал не едкий сарказм, а скорее усталость. — Всю ночь я рассказывал тебе о том, как создал крестраж, а до тебя дошло только сейчас? Невилл вздохнул и покраснел, потому что Крауч был прав. В прошлый раз он был настолько увлечен обсуждением запретных тем и темной магии, что даже не успел в полной мере осознать, что Крауч рассказывает ему об убийстве собственного отца. — Как ты мог? — спросил Невилл. Крауч закатил глаза. — Ради бога… За это меня уже поцеловал дементор, и наказание в виде твоих нотаций будет излишним. — Я не… — Невилл споткнулся. — Я не хочу читать тебе нотации. Я хочу тебя понять. Крауч подался вперед всем телом, вывалившись из своих одеял, уставился на него во все глаза. — Ты — хочешь понять меня? Зачем это тебе, Лонгботтом? Невилл не знал, что на это ответить. Он уже пожалел о словах, которые сорвались с его языка по неосторожности, но отмотать назад время он не мог. Крауч смотрел на него и ждал ответа. И в конце концов, он был прав, и Невиллу стоило сказать, для чего именно он держит Крауча в этом сундуке. — Из-за тебя мои родители лишились рассудка, — наконец сказал он. — О, я понимаю, да, — усмехнулся Крауч, а затем отвернулся и заговорил лихорадочно-быстро, почти скороговоркой, но Невилл мог четко слышать каждое сказанное слово: — Почему жертвы преступлений хотят поговорить со своими мучителями? Я думал об этом. Чтобы перестать считать их демонами. Чтобы увидеть, что в них есть хоть что-то человеческое. Чтобы, в конце концов, перестать их бояться, как боггарта в пыльном шкафу своего разума. Ты спрашивал, как я мог убить собственного отца? Суть в том, Лонгботтом, что он уже давно перестал быть моим отцом. Он отказался от того, что у него есть сын, и больше никогда об этом не вспоминал. Он не хотел меня слушать ни до суда, ни на заседании. Следуя предсмертному желанию моей матери, он выкрал меня из Азкабана, но только для того, чтобы держать закрытым в четырех стенах дома, в моей детской комнате, накрытым мантией-невидимкой, под непрекращающимся действием Империо годами. Двенадцать лет я жил в этом доме. Он заслужил смерть хотя бы из-за того, что двенадцать лет дважды в день он использовал непростительное заклинание, оно слетало с его языка так же легко, как ты говоришь Люмос. Сначала я пытался говорить с ним, чтобы понять, почему он это делает, ведь должна была быть причина, а потом я понял, что причины нет, он просто помешался и сам стал монстром, и заслужил смерть! Когда Крауч закончил и эхо от его голоса утихло, в сундуке воцарилась тишина, настолько плотная, что ее можно было бы отрезать и взвешивать на весах. Невилл тоже молчал и судорожно пытался уместить у себя в голове то, что только что услышал, но информации и боли было слишком много для него — и для кого угодно. Крауч продолжал сидеть прямо, глядя в стенку сундука в паре дюймов от его носа. Невилл кашлянул. — Макгонагалл сказала, что ты хорошо учился для того, чтобы отец гордился тобой. — Он никогда не гордился, — ответил Крауч, продолжая пялиться в стену. — Все, что я делал, было лишь приемлемо, хуже и быть не могло. Единственный, кто мной гордился, это Темный Лорд. Он назвал меня самым полезным и самым преданным своим слугой, когда избавил от Империо. Он говорил, что счастлив, что я остался верен ему. Он был действительно счастлив видеть того, кто любит его. Он многому научил меня взамен. Невилл снова не знал, что на это ответить. Звучало отвратительно, и в то же время… Да, он определенно больше не считал Крауча особым родом чудовища из шкафа. Тот был обычным человеком, но от этого почему-то на сердце стало еще тяжелее. — Но ты снова оказался под замком. Только теперь я держу тебя пленником, — сказал Невилл. — Ты убьешь и меня? Крауч все-таки повернул голове и посмотрел на него. Сейчас его светлые глаза были огромными, занимали собой будто бы половину лица. Огромными и пустыми. А затем он усмехнулся и опустил голову, но Невиллу показалось, что взгляд все же стал осмысленным. — Я понимаю, почему ты держишь меня здесь. Ты боишься меня и боишься последствий того, что сделал по глупости и под влиянием темной магии. Но я не хочу сбегать отсюда — по крайней мере, не сейчас. И я не хочу убивать тебя. — Я не верю тебе, — покачал головой Невилл. Но в глубине души он чувствовал, что сейчас Крауч не врет. — Я бы тоже не верил, — кивнул Крауч. — Но за то время, пока я был Грюмом, мне надоело притворяться и врать. Ты не замечаешь боли, когда врешь временами. Может быть, ты не замечаешь и сейчас, когда скрываешь меня ото всех. Но если делать это постоянно, час за часом, день за днем целый год, это тоже начинает походить на пытку. Я думал, что я страдаю во имя высшего блага, что все мои мучения окупятся, когда Темный Лорд восстанет. Но сейчас его нет, и мои усилия вряд ли кто-то высоко оценит. Кстати, когда придешь в следующий раз, будь так добр, принеси мне газеты прошедших лет, мне все же интересно знать, что произошло. Невилл кивнул. Наверное, ему нужно было что-то ответить, но слов не находилось. — Как ты будешь читать в темноте? — спросил он первое, что пришло в голову. Крауч склонил голову набок и улыбнулся ему хитро: — Ты оставишь мне свет. Невилл хмыкнул, но отказывать не стал. Он боялся Крауча, это правда, но он не хотел быть для него жестоким тюремщиком. Уж точно не после того, что услышал сегодня. Он постоял еще немного, но теперь, кажется, слова у него закончились окончательно. Невилл принес газеты, как и обещал. Оставил в углу сундука магический огонь. Подумал, что, наверное, есть в мире великие волшебники, которые могут сделать огонь негасимым. Он же подозревал, что его волшебства хватит от силы на несколько часов, а потом Крауч снова останется в темноте. Сегодня говорить с ним не хотелось: Невилл все еще не мог решить, как ему относиться к тому, что Крауч рассказал о себе. Не мог и не хотел, потому что если бы он начал думать, он мог бы прийти к тому, что Крауча можно понять, а значит, в какой-то мере и оправдать, а делать это Невилл не собирался. На следующий день он просто принес пачку волшебных свечей — они горели ярче и медленнее обычных. Принес еще стопку газет, на этот раз про те перемены, которые произошли после войны. Он больше не говорил с Краучем, ограничивался лишь коротким приветствием. Еще неделю он не спускался на дно сундука, стоящего в его рабочем домике, но постоянно ловил себя на том, что смотрит в его сторону. Невилл не знал, что ему делать дальше, с Краучем и вообще. С каждый днем Невилл все сильнее боялся, что его тайну раскроют. Ни одна тайна не может оставаться таковой надолго, а в особенности у него. Невилл никогда не был ни хитрым, ни изворотливым, и врать практически не умел. Собственно, то, что врать удавалось сейчас, было лишь следствием того, что раньше он никогда этого не делал, зная, что получается у него из рук вон плохо, и все окружающие об этом тоже знали. И если до сих пор ему везло, и никто из старых знакомых не заходил к нему сюда и не видел этот сундук, то это не значило, что ему будет так же везти и дальше. Если кто-нибудь придет, заметит сундук и спросит, почему он здесь, Невилл больше не сможет врать. Сюда в любой момент может наведаться Хагрид. Или Макгонагалл. Или Гарри. Страх теперь был с ним постоянно, но он не помогал решить задачу. Наоборот, страх всегда только усугублял проблемы. Крауч сказал, что постоянная ложь — это тоже пытка, только не такая явная, как Круцио. О, сейчас Невилл отлично осознал, что пытает сам себя. Ради чего? Через еще одну неделю Невилл все же решился на новый разговор. Спустя практически месяц после возвращения к жизни Крауч выглядел хорошо — совершенно живым. Он перестал напоминать скелет, обтянутый кожей, и его глаза, Невиллу так казалось, практически светились в полутьме. В Крауче было слишком много энергии, и ему едва удавалось ее сдерживать даже сейчас. Такая энергия должна находить выход, в чем угодно — в учебе, чтобы сдать все СОВы на отлично, или в служении Волдеморту. Иначе Крауч просто начнет бегать по стенам. — Что ты хочешь делать дальше? — спросил Невилл, спустившись вниз в очередной раз. Крауч теперь мог стоять — и стоял напротив него, привалившись спиной к стенке. Смотрел прямо, хоть и немного исподлобья, напоминал всем своим видом сжатую пружину. — Вообще-то это должен был быть мой вопрос, — ответил он. — Откуда мне знать, что мне делать, если ты держишь меня здесь? Что ты намерен делать со мной дальше? Невилл покачал головой и отвел взгляд. — Ты не знаешь… — протянул Крауч. — Но и выпускать меня отсюда ты, конечно же, не собираешься. — И куда ты пойдешь, если я выпущу тебя? — Невилл покачал головой, продолжил задумчиво, словно рассуждая: — Твое лицо не знает разве что пятилетний ребенок. У тебя нет палочки, нет денег, нет имени, ты — осужденный и приговоренный преступник. Крауч поморщился, но ничего на это не ответил. Невилл подавил тяжелый вздох. Иногда Крауч был ничем не лучше упрямого подростка. Как будто бы сам Невилл далеко от него ушел. — В этом сундуке, — начал он, все-таки решившись, — когда я его нашел, лежали твои вещи. Там был твой дневник. Ты писал о моих родителях. О том, что они почему-то должны прийти в себя, если ты к ним явишься. Ты знаешь, что они не узнают никого. Почему ты считаешь себя кем-то особенным? Невилл с ужасом видел, как на губах Крауча расползается улыбка, становится все шире и шире, как из-под верхней губы обнажаются и блестят зубы. Крауч не смотрел на него, и от этого улыбка казалась еще более жуткой. Как будто из-под маски человека показалось что-то звериное. Он не отвечал долго, минут пять, если не больше. За это время улыбка успела расцвести и увянуть. Наконец Крауч посмотрел на Невилла, и снова этот взгляд был совершенно непонятным и нечитаемым. Впрочем, к таким взглядам Невилл уже успел привыкнуть, они обычно не несли в себе опасности, говорили лишь, что Крауч о чем-то усиленно думает. — Потому что с меня все началось, — ответил он. — Чтобы ответить на твой вопрос, мне придется рассказать тебе о той ночи. О, да, тебе наверняка жуть как хочется узнать об этом. Признаюсь, я и сам хотел бы тебе рассказать, сначала не хотел, но сейчас думаю, что в этом есть смысл. В конце концов, ты был очень хорошим мальчиком и заслужил свой подарок. — Ты — не Санта, а Рождество еще не наступило, — сказал Невилл. Он говорил это машинально, не особо осознавая, что говорит. Все его мысли сейчас были направлены на другое: он правда хочет услышать из уст Крауча этот рассказ? Он выдержит? Он сможет поверить? Разве у него есть другие варианты? — Откуда мне знать, когда Рождество, если у меня здесь даже окон нет? — Крауч прервал мысли Невилла, которые неслись бурным потоком. — Ладно, Лонгботтом, иди сюда. Я буду так добр, что не просто расскажу — я покажу тебе. Но для этого тебе придется ко мне прикоснуться. — Что? — Невилл опешил. Он сделал бы рефлекторно еще несколько шагов назад, если бы уже сейчас не упирался лопатками в стену. Он совершенно не хотел подходить к Краучу и тем более касаться его. Крауч для него был подобен змее или скорпиону, от которого стоит всегда держаться на расстоянии, такова техника безопасности при работе с ядовитыми тварями. И то, что они могут спокойно говорить друг с другом, этого не отменяет. — То, что ты слышал, — Крауч ухмыльнулся левой стороной рта. — Я не хочу рассказывать словами, так ты ничего не поймешь. Но я могу показать тебе. Теоретически, я мог бы просто дать тебе воспоминание, но сомневаюсь, что у тебя в свободном доступе есть случайно завалявшийся Омут Памяти. Невилл медленно мотнул головой. Единственный Омут Памяти, о котором он знал, находился в кабинете директора. Вряд ли он сможет объяснить Макгонагалл, зачем ему срочно понадобилось смотреть какие-то воспоминания, даже не объяснив, чьи они. Крауч шумно выдохнул и сел на пол, запахнув на себе мантию посильнее. Конечно, Невилл мог бы настоять на том, чтобы Крауч говорил словами. Но видеть, самому побывать свидетелем, было очень заманчиво и очень страшно одновременно. Но в конце концов, все же заманчиво. И все же… приближаться к Краучу, доверять ему свое сознание, оставаться рядом с ним беззащитным… Кто знает, вдруг Крауч просто хочет захватить его палочку, а потом посадить Невилла под действие Империо. А дальше ему будут открыты все пути. — Я не доверяю тебе, нисколько, — сказал Невилл. Крауч пожал плечами, посмотрел на него снизу вверх с расслабленной улыбкой. — Это легко понять, Лонгботтом. Но я не вру, и мои условия не изменятся. Или ты подойдешь сейчас ко мне, сядешь напротив и позволишь коснуться своей головы, или ты останешься наедине со своим недоверием и без той информации, ради которой ты вытащил меня с того света. Ты ведь этого хотел? Беллатриса и остальные Лестрейнжи мертвы, я прочитал об этом в газетах. Остался только я. Невилл скрипнул зубами. Крауч был в своем репертуаре, а он сам — тоже в своем. Невилл всегда был мастером глупых ситуаций и поступков, но сейчас он намеревался побить все собственные рекорды. Но ему нужно было знать, прямо сейчас. В конце концов, хуже от этого может стать только ему самому, а Крауча непременно поймают. Да и что он может сделать, когда его Темного Лорда больше нет? Невилл подошел к Краучу и сел напротив него, поджав под себя ноги. С удивлением увидел лицо Крауча напротив своего, совсем рядом, на расстоянии вздоха. Невольно присмотрелся к его глазам: они были невыразительного светло-серого цвета, но, как глаза змеи, они гипнотизировали. — Хороший, послушный мальчик, — хмыкнул Крауч. — Что, так сильно допекло, если ты все же решился? — Давай уже. Крауч бодро кивнул, вскинул руки нарочито-театральным жестом, как пианист перед началом концерта, и положил обе ладони на виски Невилла с двух сторон. Ладони были прохладными, а пальцы влажными от пота и ледяными. Весьма некстати Невилл подумал, что в сундуке все же слишком холодно для того, чтобы человек мог в нем жить долго — Что ты хочешь сделать? — Особые техники легилименции, — пояснил Крауч и снова заговорил быстро: — Темный Лорд, кроме того что он был ужасным и жестоким темным магом, был еще и невероятно талантливым волшебником, а в частности — легилиментом, и научил меня кое-чему. Иначе с ним невозможно было общаться, он был слишком слаб, чтобы говорить долго, но слишком многим ему нужно было поделиться. А тебе сейчас нужно просто снять свою защиту, чтобы мои воспоминания смогли влиться в твою в голову. Так что давай, очищай свой разум. Невилл попытался выкинуть из головы слова Крауча о том, каким талантливым и несчастным был Волдеморт, и действительно расслабиться. Убрать из головы вообще все лишние мысли. Он никогда не был силен ни в легилименции, ни в окклюменции, в основном, об этих техниках он слышал только со стороны. Поэтому когда перед его — раскрытыми — глазами замелькали картинки, он опешил. Это определенно были воспоминания, но принадлежали они не ему, потому что в этих картинках Невилл явственно видел себя самого, младше, чем сейчас, сидящим в кабинете Защиты от темных искусств вместе с однокурсниками. Невилл поднимал руку. « Я знаю еще одно. Круцио, — говорил младший Невилл из воспоминания Крауча». — Отлично, работает, — пробормотал настоящий Крауч, сидящий напротив Невилла сейчас, прижимающий свои ладони к его вискам. — Идем дальше. Картинка сменилась. Он оказался в темноте, но не сплошной и беспросветной, а вполне спокойной и живой темноте ночного жилого пригорода. Он стоял на обочине улицы, уютно освещенной светом из окон домов и фонарями. Практически голые ветки вязов в свете фонарей говорили о том, что он видит позднюю осень. Несколько оставшихся листьев слетели с ветвей под порывом холодного ветра. Он машинально поежился, хотя холода совсем не чувствовал. Скорее, напряжение от ожидания и тревожный азарт в крови. За спиной он услышал шаги — три человека, — и обернулся. — Младший Барти Крауч, — протянула на высокой ноте женщина, которую Невилл узнал без труда. Беллатриса Лестрейндж. — Я думала, что ты испугаешься и не придешь. — Я хочу найти Темного Лорда не меньше, чем ты, — ответил он голосом Крауча. Невилл только сейчас понял, что он смотрит на мир вокруг от его лица. И что один из этих домов со светящимися окнами — его родителей. Его собственный. Горло перехватило. — Сиди спокойно! Смотри и не перебивай! — услышал он голос Крауча, на этот раз — со стороны. Ладони сжали его виски еще теснее, и Невилл глубоко вдохнул, выгоняя из головы собственные мысли, которые сейчас были лишними. — Всего пару недель назад получил свою метку и думает, что предан Темному Лорду по уши, — фыркнула Лестрейндж, обращаясь через плечо к двум своим спутникам. Она пыталась казаться уверенной, но голос все равно постоянно был взвинченным, выдавая ее напряжение. — Маленький дурачок. Но ты оказался полезным приобретением. Точнее, может быть, ты будешь полезен. Крауч кивнул. Напряжение, такое же, как у Беллатрисы, не уходило из головы и из тела, оно бурлило в нервах, искало выхода. Он чувствовал себя растерянным и испуганным, и все-таки решительным. Ему нужно было найти Темного Лорда, и он поможет сделать это тем, кто остался верен ему, а не разбежался после Поттеров, как тараканы на свету. — Без меня вы не попадете в дом, — сказал он, собрав все остатки терпения. — Лонгботтомы тоже не идиоты, чтобы открывать двери Пожирателям смерти, а на доме сильная защита, я уже проверил. И то, что я получил метку всего пару недель назад, сыграет нам на руку. Лестрейндж сморщилась так, словно ей в глотку засунули половину лимона. — И почему ты думаешь, что тебе они откроют? — спросила она едко. — Веришь в своего папочку? «Она тупая, — пронеслась в голове раздраженная мысль, и она принадлежала не Невиллу, а Краучу того времени, в котором они сейчас оказались. — Сколько можно повторять?» — Потому что мы учились вместе. Они знают меня по Хогвартсу и доверяют мне, с Алисой и Фрэнком мы были на дополнительных занятиях по защите от Темных искусств и помогали друг другу. — Да, я помню, ты говорил! Иди уже, — сказала она резко и достала из мантии палочку, взяла ее на изготовку. Один из мужчин позади нее достал из сумки какие-то свертки ткани, дал другому мужчине и самой Беллатрисе. «Мантии-невидимки», — понял Невилл, когда они накинули плащи на головы и плечи и полностью скрылись из вида. — Тебе нужно только постучать в дверь и добиться того, чтобы тебе открыли. Остальное сделаем мы, ты будешь на подхвате. В первый раз ты можешь напортачить, а наше дело слишком важное, чтобы мы могли допустить любую ошибку. Крауч закатил глаза. Впрочем, это не сильно его волновало. Лишь бы получилось, а у Беллатрисы опыта действительно было больше, чем у него. И все же… — Я умею пользоваться Империо не хуже тебя. — Чтобы развязать языки Лонгботтомам, может потребоваться не только Империо. Невилл был в ужасе, он чувствовал, что его трясет. Ладони на висках сжались еще сильнее, холодные пальцы клешнями впились в его голову с двух сторон. «Успокойся». Он не знал, чей это был приказ: его самого или Крауча. В любом случае, он подействовал. Как в кошмаре, Невилл смотрел, как под ногами сменяют друг друга каменные ступеньки перед входной дверью. Одна — две — три — четыре — пятая последняя. Барти заносит руку и стучит в дверь. Громко и настойчиво, потом и вовсе начинает барабанить кулаком изо всех сил и кричать, чтобы ему открыли, и в его голосе страх, практически паника. Занавеска на стеклянной двери распахивается, Невилл видит лицо своего отца, но не такое, как сейчас, а намного моложе, намного красивее, правильное, взволнованное. И — он открывает дверь. — Барти? — спрашивает его отец быстро. — Что ты здесь?.. Что случилось? — Здесь Пожиратели Смерти, — говорит Барти, и его голос, который раньше казался сорванным от испуга, теперь звучит почти ровно и громко, почти торжественно. — И ты сам открыл им дверь. Фрэнк Лонгботтом, кажется, успевает что-то понять, у него на лице теперь страх и решимость, он тянется одновременно захлопнуть дверь и достать палочку. Он не успевает сделать ни то, ни другое. Дверь распахивается настежь, из пустоты в него летит Империо, и лицо Фрэнка Лонгботтома сразу же обмякает, становится безвольно-послушным, глаза гаснут. Барти входит в дом. Лестрейнджи уже скинули с себя мантии-невидимки и стоят с палочками наизготовку, оглядываясь по сторонам. — Фрэнк, милый, кто там? — слышат они все женский голос со второго этажа, слышат шаги на лестнице. — Империо, — кричит Беллатриса еще раз, как только Алиса Лонгботтом оказывается в зоне досягаемости заклинания. Она продолжает спускаться вниз, но медленно. — Где Темный Лорд? — спрашивает Беллатриса, встав перед ними со скрещенными на груди руками. — Я не знаю, — говорят Алиса и Фрэнк синхронно. Потом Алиса добавляет: — Говорят, что он умер. — Лжешь! — кричит Беллатриса, и Барти замечает, что ее плечи и руки начинают трястись от гнева. — Ты знаешь! Вы должны знать! Это чертов Дамблдор все подстроил, и вы должны знать его планы! — Он мертв, — говорит Фрэнк, но его голос звучит неуверенно, как будто он сомневается в истинности своих слов. — Не было тела! Не нашли ничего! Темный Лорд жив, и вы сейчас расскажете, где Дамблдор его прячет! Беллатриса больше не может сдерживаться и теперь орет, не переставая. И в ответ на ее ор сверху раздается детский плач, практически такой же громкий и надрывный. Беллатриса морщится так, как будто этот звук причиняет ей боль, резко поворачивается к Барти. — Сделай что-нибудь! Заткни его, или я его убью, как и собирался сделать Темный Лорд! Барти детский плач тоже не нравится, поэтому он кивает и уходит наверх. Идет на звук и вскоре заходит в спальню, видит лежащего в своей кроватке ребенка. «Ему год, — вспоминает Барти. — Год и несколько месяцев, он родился в конце июля в прошлом году. Так говорилось в пророчестве». Ребенок сидит в маленькой детской кроватке и плачет. Барти понятия не имеет, как он должен его успокоить, но он хочет быть полезен и хочет, чтобы этот крик прекратился. Поэтому он в первую очередь ставит звукозащитный барьер — теперь они под куполом. Беллатриса больше не должна слышать звуков сверху, но и Барти больше не слышит ничего из того, что происходит внизу. «Если я понадоблюсь, за мной кто-нибудь поднимется. Рудольфус или Рабастан, они все равно практически ничего и никогда не делают сами». Теперь перед Барти стоит задача куда более простая, чем перед Беллой — успокоить плачущего ребенка. Но то, что задача простая, кажется только на первый взгляд. Ребенок плачет и плачет, сколько бы Барти не тряс перед его носом погремушками. «Что помогало успокоиться мне самому, когда я был маленьким?» — спрашивает он у самого себя. И хлопает себе по лбу от внезапно пришедшей в голову догадки. Его отец тоже терпеть не мог, когда Барти плачет, но у него был безотказный способ успокоить его — он создавал иллюзии. Когда Барти вернулся домой после пятого курса, отлично сдав все экзамены, он попросил отца научить его создавать такие же иллюзии, и тот спустя несколько дней согласился, как одолжение сделал. Сейчас Барти поднимает палочку и выпускает из ее кончика радужное свечение, которое почти сразу же превращается в такого же радужного единорога. Единорог подходит к ребенку, тычет в него носом. И как по волшебству, ребенок действительно перестает плакать, вместо этого пытается погладить морду. Барти знает, что его ручкам сейчас тепло и мягко, как если бы они попали в нагретое солнцем облако. Он создает еще двух единорогов, потом пять бабочек, которые летают вокруг головы ребенка. И толстую радужную жабу, которая тихо квакает. Ну что же, Барти может гордиться собой — теперь ребенок не плачет, а смеется, ловит бабочек и жабу, треплет единорогам гривы и хвосты. И теперь он может оставить его и спуститься вниз, чтобы посмотреть, как идут дела и почему Беллатриса не может с ними справиться так долго. Стоит ему только выйти из-под купола тишины, на него снова обрушиваются крики, только на этот раз кричат от боли. Барти сбегает по ступенькам так быстро, как только может. — Вы с ума сошли? — кричит он Беллатрисе, когда вбегает в гостиную и видит, что Лонгботтомов пытают Круцио. — Перестань, остановись! Беллатриса резко поворачивается к нему, волосы растрепаны и торчат в стороны, зубы оскалены, на лбу блестит пот. — Они знают! Эти выродки знают, но не говорят! Ничего не говорят! На самом деле, Барти думает, что она права. Дамблдор должен был знать, куда пропал Темный Лорд, а эти двое всегда были элитой Ордена Феникса. Дамблдор должен был сказать им хоть что-то, дать хоть какую-то зацепку. Он же всегда говорит загадками, эти загадки нужно только разгадать. Жаль, что его познания в легилименции сейчас малы настолько, что он не может вычленить в головах Лонгботтомов нужную информацию, отделив ее от завалов прочего мусора. В наступившей тишине слышно, как всхлипывает Алиса. Фрэнк не издает ни звука и вообще едва дышит. Барти смотрит на два съежившихся на полу тела. Дураки, зачем они упорствуют, зачем они покрывают Дамблдора, когда тот не шевельнул даже пальцем, чтобы спасти и Поттеров, и их самих? — Я попробую посмотреть, — все же говорит Барти, отодвигая в сторону Рабастана и садясь на корточки рядом с Фрэнком. Направляет на него палочку: — Легилименс! Но в сознании Фрэнка сейчас нет ничего, за что Барти мог бы зацепиться. Оно вообще не похоже больше на сознание обычного человека — оно похоже на разбитое зеркало, которое разлетелось в стороны осколками, и в каждом отражается что-то свое. В самом ярком из отражений Барти видит глазами Фрэнка самого себя, как он стучался в их дом с выпученными от якобы ужаса глазами. Эти осколки не сложить в целую картину, по крайней мере, не сейчас и не с его умениями. В голове Алисы — примерно то же самое, только самый яркий осколок отражает, как идет за Фрэнком. — Это бесполезно, — говорит Барти, повернувшись к Беллатрисе. — Они оба больше не в себе. Дадим время, чтобы они восстановились, потом попробуем еще раз. Кажется, за то время, пока он копался в головах, Беллатриса успела немного остыть. Теперь она сидит на диване, уронив голову на грудь. Ее муж осторожно гладит ее по плечу, успокаивая. Барти щурится в полутьме комнаты, присматриваясь, и видит на ее щеках мокрые дорожки от слез. Как будто она сдалась. Но сам Барти не намерен сдаваться. — Уходим, — говорит наконец Беллатриса. — Минуту, — отвечает ей Барти. Эта минута уходит на то, чтобы подняться наверх, снять звукозащитный купол и развеять свои иллюзии. Когда он заходит в спальню, то видит, что ребенок уснул, а рядом с ними спят радужные единороги. Бабочки и жаба к этому моменту уже развеялись сами по себе. *** Кто-то тряс его за плечо. Тряс сильно, и от этого все тело ходило ходуном. Этот кто-то еще и говорил, что Невиллу пора просыпаться. Не проснуться в этом случае было невозможно, хоть и очень хотелось. Голова гудела так, как будто он всю ночь пил паленый огневиски. Невилл резко открыл глаза и сел: голова взорвалась болью, перед глазами поплыли красные круги, желудок сделал попытку избавиться от своего содержимого. Да, того самого огневиски. Невилл даже думать не хотел о его качестве, и это даже было не так важно, если вспомнить о количестве выпитого… — Проснулся все-таки, — услышал он голос Хагрида, вполне бодрый для того, кто выпил прошлой ночью еще больше него. Хотя сравнивать себя в выносливости с полугигантом-Хагридом было совсем бессмысленно. — Тебе пора вставать. Завтрак ты уже пропустил, ну, тебе и лишнее сейчас. У тебя занятия через двадцать минут. До теплиц близко, умыться успеешь. Невилл с трудом разлепил глаза и увидел, как Хагрид указывает ему пальцем на массивный каменный умывальник в углу комнаты. Потом Хагрид встал с кресла и подошел к шкафу. — У меня где-то здесь еще было антипохмельное зелье… — пробормотал он, погрузившись в раскрытый шкаф по пояс и ища что-то на полках. — Во, нашел! Только вот ему уже лет пять, если не больше, поди выветрилось… Мне самому ни к чему обычно, так, стоит на всякий случай. Но тебе всяко будет лучше. А я тебе вчера говорил, чтобы ты так не налегал. Еще бы ты вчера меня слушал… Невилл протянул руку, взял пузырек и, кое-как открутив крышку, влил в себя содержимое. Проглотил с трудом солено-горькую жидкость, подавил порыв желудка избавиться от нее. Вздохнул. Сел ровнее. Зелье все же оказалось рабочим. Боль в голове постепенно рассеивалась, и теперь Невилл мог подумать. Попытаться вспомнить, почему он сейчас в таком состоянии в доме Хагрида, а не в своей кровати в Хогвартсе. Он был здесь потому, что вчера ночью напился до такой степени, что не мог никуда идти, мог только упасть на диван и отключиться. А сюда он пришел потому… Потому что Крауч показал ему воспоминание о той самой ночи. И он… Невилл почувствовал, как по рукам и по спине побежали мурашки. Хотел бы он, чтобы все, что было, ему только приснилось. — Хагрид, — позвал он. — Что я говорил тебе вчера? — А, это… — Хагрид проворчал, прихлебывая из большой чашки чай и с удовольствием закусывая крекерами. — Говорил про Крауча-младшего. Что он тебе показал ту ночь, когда твоих родителей пытали. Невилл почувствовал, что сейчас его стошнит уже не от похмелья, а от ужаса. Да, теперь, кажется, он начал припоминать… — Хагрид… И он не знал, что сказать. — И я тебе скажу, Невилл, что мои акромантулы, церберы и драконы — это просто милые пушистики по сравнению с той тварью, которую ты сюда притащил. Невилл помолчал и кивнул. Хагрид был прав во всем. Лицо и уши горели, будто их натерли перцем. Как нельзя некстати всплыли обрывки воспоминаний: он рыдал, упав головой на руки, и рассказывал, как его отец открыл Краучу дверь, а Хагрид похлопывал его по спине и говорил, что все это уже в прошлом. Но сейчас это было далеко не самым важным в его жизни. — Что ты будешь делать теперь? — спросил он у Хагрида. — Расскажешь Макгонагалл? Гарри? Хагрид громко вздохнул, так же громко отхлебнул из своей чашки. Клык подошел к Невиллу и, дотянувшись до его головы мордой, начал вылизывать ухо. — Только если ты захочешь, — наконец ответил Хагрид. — Но вообще я буду молчать. Я и сам не люблю, когда к моим питомцам лезут без спросу. Если они никого не обижают, само собой. Невилл хмыкнул. Потом засмеялся: Хагрид принял Крауча за питомца, это было так глупо и в то же время верно. И выдохнул. Кажется, обошлось. И вот теперь можно было, посмотрев на часы и отметив, что до первого занятия осталось десять минут, быстро приводить себя в порядок. Антипохмельное зелье Хагрида помогло, и головная боль если не прошла полностью, то хотя бы почти не мешала больше жить. И если уж пока еще он был жив, пока все еще работал учителем в Хогвартсе, ему нужно было исполнять свои обязанности. Вторая неожиданность случилась днем, когда в обеденный перерыв он поднялся к себе, чтобы сменить мантию на свежую. В комнате его ждала Винки. Она сидела в углу возле кровати, и из ее больших глаз снова катились слезы. Вокруг весь пол был мокрым. Невилл — уже почти привычно — похолодел от дурного предчувствия. Увидев его, Винки молнией кинулась вперед и вцепилась в подол мантии. — Винки, что случилось? — спросил Невилл, как мог, спокойно, придерживая ее за плечи и отодвигая от своих ног. — Мой хозяин… Хозяин Барти… — Что с ним? «Сбежал», — подумал Невилл. Мысль была почти фаталистической. Рано или поздно Крауч это сделает, а сейчас как раз удачный момент… Винки замотала головой, и уши затряслись в стороны: — Он не приходит в себя! Я была у него утром, потом в обед, но он без сознания и лежит, как каменный… И во второй раз за этот день Невилл вздохнул с облегчением: это он прошлым вечером, не зная, что ему сделать с Краучем, чтобы не убить его, просто приложил его Петрификусом Тоталусом — самое безобидное заклинание, которое Невилл только смог вспомнить в том состоянии, в котором находился, хотя все его существо кричало, что выбирать стоит исключительно между Круцио и Авадой. — С ним все в порядке, Винки. Вечером я приду и сниму заклятие. Винки прекратила плакать и посмотрела на его снизу вверх, задрав голову. — Точно? — спросила она серьезно. — Да, точно. Я обещаю. Винки заулыбалась и в порыве чувств все же обняла его за ноги, потом быстро опомнилась, стала извиняться и почти начала бить себя головой о ножку стола. Невилл решил, что видеть это он точно не хочет. Не в своей комнате. — Но только если ты ответишь на мой вопрос, — сказал он, снова сделав голос строгим. Эльфийка остановилась, снова развернулась к нему и кивнула: — Я отвечу на любой ваш вопрос, хозяин Невилл. Невилл невольно хмыкнул — после того, как он вернул ей Крауча, Винки воспылала самыми теплыми чувствами и к нему тоже. До такой степени, что он в ее глазах стал хозяином. Формально это не было истиной, но поправлять ее Невилл не стал. Он присел на корточки перед эльфийкой, и она от неожиданности ойкнула, закрыла лицо ладонями и теперь смотрела на Невилла сквозь растопыренные пальцы. — Объясни мне, я не понимаю. Ты обожаешь Крауча-младшего. Почему? Он убил своего отца, твоего хозяина. Как ты можешь простить его? Ты не думаешь, что он виновен? Винки совсем убрала руки, пожала плечами и улыбнулась Невиллу. Такой спокойной, уверенной улыбки он еще ни разу у нее не видел. — Старший хозяин все равно мертв, его не вернешь. Зачем мне думать о вине молодого хозяина, если я могу просто заботиться о нем? Невилл подумал немного над ее ответом. В словах Винки был резон, но лучше понимать он все равно не стал. Только потом, уже после обеда, Невилл подумал, что это его заклинание, как и любое, усиленное эмоциями, действует очень долго. Слишком долго. Но ведь у него не могло получиться случайно убить Крауча Петрификусом Тоталусом? Это было бы слишком даже для него. Остаток дня он пытался не думать о том, что должен сделать вечером. Подойти к Краучу и снять заклинание. Посмотреть ему в глаза. И если бы он не пообещал Винки, что поможет, он оставил бы Крауча лежать там столько, сколько потребуется, чтобы действие заклинания прошло само по себе. «Если он там вообще еще живой», — думал Невилл мрачно. Он отлично помнил, что Беллатриса Лестрейндж умерла от простого Ступефая, усиленного эмоциями Молли Уизли. Он все же это сделал. Вечером, после ужина, он все же открыл сундук (поразительно, как ему вчера хватило рассудка на то, чтобы запереть все семь замков). Внутри, вопреки обыкновению, было темно — оказывается, Невилл уже привык к тому, что внутри сундука светло, что здесь кто-то живет. И глупая идея Хагрида о его новом, очень опасном питомце снова всплыла в голове. А потом он вспомнил, что Крауча и до этого годами держали под замком, в собственном доме как в клетке. Все происходящее было неправильно, и с этой неправильностью Невиллу тоже нужно было что-то сделать. Но после. Сейчас ему нужно было просто зажечь свет, спуститься вниз и привести Крауча в себя. Если он еще жив, конечно. К его огромному облегчению, Крауч все же пришел в сознание — сразу же, как только Невилл снял с него заклятие. Невилл из противоположного угла сундука смотрел, как Крауч неловко садится, морщится, разминая задеревеневшие мышцы. Потом Крауч поднял голову. — Лонгботтом, ты серьезно? Петрификус Тоталус? Невилл усмехнулся против воли. — Рад, что ты оценил. Не убивать же тебя. — Какой ты миролюбивый. — Крауч говорил, растирая под брюками лодыжки и ступни. — Смертей было достаточно. Крауч поднял голову, взглянул на него пристально. — Зато теперь ты смотришь на меня так, будто увидел особо отвратительного паука. У Хагрида в лесу живут такие, с огромными ядовитыми клыками и мохнатыми лапами. Невилл опустил голову и попытался сдержать улыбку от того, что сравнение с акромантулами пришло и Краучу в голову тоже. — Хагрид вообще-то обожает своих пауков, — сказал он. — А я нет. — Это верно, — кивнул Крауч и замолчал, лицо стало на удивление серьезным — Невилл никогда его таким еще не видел. Блеклые ресницы опустились. Крауч, сидя с закрытыми глазами, сказал: — Лонгботтом, мне жаль, что все получилось так, как получилось. С твоими родителями. Я не хотел причинять им вред. Невилл пожал плечами и кивнул. Это он и так понял. И это совершенно не освобождало Крауча от вины за то, что с ними случилось. — Ты виноват в том, что предал их и воспользовался их доверием. И ты заслужил свой поцелуй дементора. Но сейчас я не об этом. — Невольно вспомнились слова Винки о том, что сделанного уже не вернешь, и в обвинениях нет смысла. Тогда он не понял, а сейчас, кажется, начал понимать. Поэтому он продолжил говорить о том, что важно сейчас: — Но если честно, я удивлен, что ты так просто решил рассказать об этом мне. Я даже не надеялся, что добьюсь от тебя чего-то толкового. Крауч вновь открыл глаза, посмотрел на него прямо. Невилл встретил его взгляд и не отвернулся. Странное дело, но сейчас, после всего, что он увидел, после ужасной ночи в слезах и с бутылкой огневиски, после утешений Хагрида, он почувствовал себя лучше. Более цельным, чем когда бы то ни было. Как будто на место встал центральный кусочек мозаики, которого всегда не хватало. Первым отвернулся Крауч. — Ты не угадал. На самом деле мне хотелось хоть кому-то рассказать об этом. Меня никто не допрашивал до суда, а потом всем было без разницы, и мне самому тоже. А теперь ты. Лучший вариант из всех возможных слушателей, не находишь? Невилл вздохнул и потер глаза, все же отвернулся. Удивительно, но сейчас он практически не злился на Крауча: что было, то давно прошло. Разве что он только недоумевал немного, как Крауч мог предположить, что Волдеморт станет лучшей заменой его отцу. — Как бы то ни было… — начал он. — Как бы ты ни ненавидел своего отца, он был у тебя все детство. Меня ты этой возможности лишил. Крауч поморщился, но кивнул. — Да, я виноват. И чего ты от меня хочешь? Ты думаешь, что это правда сработает? Что стоит только твоим родителям увидеть меня, они снова станут собой? Это была всего лишь теория, Невилл. У меня в голове всегда было множество теорий, но когда я пробовал их осуществить, многие лопались, как мыльные пузыри. — У тебя получилось водить за нос Дамблдора и обеспечить Гарри победу на Турнире, — Невилл пожал плечами. — Как бы ужасно это ни было, ты это сделал. Может быть, ты захочешь хоть раз приложить свою энергию и свои способности к чему-нибудь хорошему? Крауч усмехнулся одним уголком рта. «Какое счастье, что Крауч перестал так раздражающе облизывать постоянно губы», — подумал некстати Невилл. — Я не против, если тебе это нужно. А что будет потом, если у меня не получится? Я снова буду жить в сундуке? Или, может быть, ты все-таки будешь так добр и выпустишь меня отсюда? Я же не в Хогвартсе сейчас, это твой домик с растениями. Ты повесишь шторы поплотнее, и меня никто не увидит. Невилл хмыкнул. — Удивительно, что ты думаешь, что я соглашусь на это. Может, тебя еще и погулять отпускать? Оставить тебя жить в Воющей хижине, и ты будешь выть там вместо Люпина, чтобы туда снова никто не совался? — Это неплохая идея, — кивнул Крауч. — Но если уж начистоту, то я и сам не знаю, чего я хочу и где я хочу находиться. Может быть, Азкабан и правда будет лучше для меня. В конце концов, меня есть за что судить. Неприятно это признавать, но там я хотя бы буду чувствовать себя на своем месте. — Хорошо, что ты осознаешь свою вину, — Невилл кивнул и сел напротив него на холодный пол, — но ты не думаешь, что уже получил свое наказание, когда дементор выпил твою душу? Ты просто снова не хочешь сам ничего решать. Сначала за тебя все решал отец, потом Волдеморт, потом ты был в Азкабане, потом — снова Волдеморт. Твоя голова годится только на то, чтобы исполнять чужие желания, или у тебя есть хоть что-то свое? Крауч смотрел на него, выпучив глаза, и молчал. Затем коротко рассмеялся и отвернулся. — Лонгботтом, я все больше убеждаюсь, что ты совсем не так плох, как я думал о тебе на четвертом курсе. Я правильно тебя понял, ты не собираешься отправлять меня в Азкабан после нашего маленького эксперимента, вне зависимости от его результатов? — Пока ты не сделал ничего плохого снова. И в конце концов, ты спас мою жизнь. Крауч поморщился как будто бы всем лицом сразу. — Так и знал, что теперь ты будешь мне припоминать и это. Не бери в голову. Можешь считать, что мне просто нравятся радужные единороги. Все время, пока они говорили, Невилл думал. Размышлял и прикидывал, насколько опасен Крауч. И пришел к выводу, что Крауч не опасен. По крайней мере, не сейчас, когда у него не было Волдеморта и не было цели навредить кому-нибудь. Поэтому Невилл сказал: — Пойдем наверх. Там больше места и немного теплее. Если ты наденешь мантию-невидимку, ты сможешь даже смотреть в окно. *** В этом году зима пришла точно по календарю, и в начале декабря землю покрыл тонкий слой снега, который не спешил стаивать, а озеро затянулось ледяной коркой, которая день ото дня становилась все толще. Легкий мороз на улице приятно горячил щеки и щипал нос при каждом вдохе. В домике преподавателя травологии было прохладно, если не сказать холодно, но Крауча устраивало. По крайней мере, он сказал, что здесь ему лучше, чем в сундуке. Невилл несколько раз заходил, чтобы забрать нужные для занятий инструменты, и перекидывался с ним парой слов. Винки отнесла сундук обратно в Выручай-комнату, потому что вместе с ним в доме места было совсем мало, и Краучу попросту негде было бы спать. Место сундука занял старый продавленный диван из гостиной Хаффлпафа, который Невилл нашел в той же самой Выручай-комнате. Половину выходного дня он избавлялся от личинок пикси в подушках. И если бы кто-нибудь застал его за этим занятием и спросил, зачем Невилл тащит эту рухлядь себе, он бы ответил, что хочет сделать домик немного уютнее, и это даже не было бы ложью полностью. Он каждый раз пугался, когда не находил Крауча на месте. А потом тот скидывал с головы и плеч старую мантию-невидимку. Они договорились: Невилл не станет вешать на окна плотные шторы, потому что это будет выглядеть подозрительно, вместо этого Крауч будет прятаться под мантией. Невиллу это казалось не лучшим выходом, потому что он помнил, что отец тоже держал Крауча под мантией-невидимкой. Но Крауч сам предложил этот вариант, и это было лучшее из возможного. Поэтому когда однажды вечером Невилл зашел в дом и не нашел Крауча, он снова испугался. И страх становился сильнее, потому что Крауч не спешил появляться даже после того, как Невилл несколько раз позвал его, и один раз даже по имени. «Ушел куда-то, — тревожно подумал Невилл, перекладывая инструменты в ящиках стола с места на место. — Вернется ли?» Крауч вернулся спустя десять минут: дверь просто открылась и закрылась, а он скинул с себя мантию-невидимку. Бледные щеки и кончик носа теперь были ярко-розовыми от мороза, и вообще выглядел он до неприятного здоровым, бодрым и полным сил. — Ты уже здесь, — сказал он, взглянув на Невилла и завернувшись в старую зимнюю мантию, которую достала для него Винки. Мантия была на несколько размеров больше, чем нужно, зато в нее можно было кутаться. — Я думал, что ты сбежал, — сказал Невилл, не вставая из-за стола, где он сидел в напряжении все это время. — Куда, по-твоему, я должен сбегать? — вяло огрызнулся Крауч. — Как будто хоть где-то мне будут рады. Невилл пожал плечами и ничего на это не сказал. Ответ Крауча он не считал для себя весомым аргументом, но спорить с ним было себе дороже — вдруг он только подкинет Краучу идеи, которые по счастливой случайности еще не приходили в голову ему самому. Невилл щелкнул пальцами, и в комнате появилась Винки. — Горячего сливочного пива, — сказал он. Винки исчезла. Крауч дошел до дивана и упал на него, раскинув руки в стороны по спинке. — Просто прогулялся до озера, пока не выпал новый снег. Сейчас все дорожки притоптаны, моих следов не видно, и я подумал, что ты не будешь возражать. Невилл кивнул. В общем и целом, он действительно был не против того, чтобы Крауч выходил на улицу, если тот будет делать это со всеми предосторожностями. Об этом его даже не нужно было предупреждать, и к тому же, Невилл не сомневался: что-что, а скрывать себя Крауч умел виртуозно. Конечно, Невилл мог включить подозрительность и предположить, что Крауч хочет навредить кому-нибудь, но… Но сейчас Крауч вел себя совершенно адекватно. Крауч вообще удивлял его своей нормальностью. По сравнению с тем, что он видел в воспоминании, Крауч сейчас казался образцом благоразумия. Хотел, чтобы Невилл расслабился, или дементор вместе с куском души высосал из него всю дурь? — Когда мы хотим попробовать? — спросил Невилл, прерывая свои размышления. Ему нужен был результат, какой угодно, а не умозрительные рассуждения о добре и зле. Крауч посмотрел на него со странной улыбкой. В этот момент в комнате с хлопком возникла Винки и принесла горячие напитки для них обоих. Крауч поднес ко рту большую кружку, Невилл сделал пряный и сливочный глоток вслед за ним. Винки поклонилась им обоим и исчезла. — Это зависит от того, намереваешься ли ты дать мне палочку. Нам нужны будут два заклинания. Я могу их исполнить, а ты нет. Первое — звуковой барьер, тот самый, который ты уже видел, потому что я буду громко орать. Второе — трансфигурация дерева в стекло. Трансфигурация довольно простая, может быть, даже у тебя получится. Барьер ставить сложно, это комплексные чары, плюс надо рассчитывать траекторию их действия, а это уже арифмантика, причем быстрая и на месте. Что думаешь? Невилл сглотнул. Крауч сказал, что трансфигурация — это просто. Может быть, для него самого она действительно не представляла сложности, но не для Невилла. Свои навыки в трансфигурации, и без того слабые, он, кажется, растерял окончательно за то время, пока не практиковал ее — то есть, с конца седьмого курса. Создание звукового барьера было сложным даже для Крауча, а для Невилла это казалось нереальным. К тому же, арифмантику он не знал совсем. И все же идея дать в руки Крауча волшебную палочку казалась для Невилла чистой воды самоубийством. — Ты сможешь меня обучить? — спросил он. Крауч пожал плечами. — Зависит от тебя. Можем попробовать. Сначала они осваивали трансфигурацию. Крауч с сухой палкой в руке показывал Невиллу, каким должен быть жест, как правильно произносить слова, но у Невилла получалось из рук вон плохо. Прошла неделя, прежде чем некоторые участки на двери превратились в темное, непрозрачное, коричневое стекло. Невилл вытер со лба пот — от усилий он взмок даже в холоде. Сам себе он казался непроходимо тупым, но Крауч, кажется, все же был доволен результатом несмотря на то, что все время поддевал Невилла. — Еще пару недель практики, и у тебя должно получиться, — сказал он, упав на диван в показном изнеможении. — И все же я поражен, что Макгонагалл не прокляла тебя к концу седьмого курса. Ты просто невыразимо бездарен. — К концу седьмого курса Макгонагалл было кого проклинать, кроме меня, — ответил Невилл. Крауч хмыкнул. — Наверное, она оторвалась и выместила свою злость за все годы, когда она не могла проклинать учеников. Хотя я все еще думаю, что превращать некоторых студентов в хорьков и запускать их в штаны к однокурсникам — это неплохой способ наказания. Крайне доходчивый, на мой взгляд. Невилл невольно фыркнул от смеха, вспомнив Малфоя-хорька. Но тут же вернул себе серьезность. — Вот поэтому я и не хочу давать тебе в руки палочку, — сказал он. — У тебя совершенно отсутствует понимание того, что можно и что нельзя делать с ее помощью. — Почему нет? Это сработало и никому не сделало хуже. Невилл покачал головой. — Не думай, мне не было жалко Малфоя, да и никому не было… и все же Макгонагалл права, и наказание должно быть умеренным и… неунизительным, что ли. Вот если бы тебя за глупые слова превратили в хорька и засунули в штаны… ну, например, Снейпу? Крауч закатил глаза и упал на спину, а потом не выдержал и заржал. — Серьезно, Снейпу? Ты мог бы придумать кого-нибудь другого? Снейп же не мылся неделями, ты себе представляешь, что творилось в его штанах? Ты придумал самое ужасное наказание для всех, кто учился с ним в одно время, и даже не заметил, что это оно. Где твоя гуманность, Лонгботтом? Невилл снова не смог не улыбнуться. Крауч снова был прав, и стоило только себе представить эту картинку, как смех возникал бесконтрольно. И все же нужно было остановиться и не веселиться так в открытую рядом со своим, вообще-то, врагом. Но сейчас он мог хотя бы попытаться объяснить. — Такие наказания ведут только к страху. Думаешь, Малфой что-нибудь понял? Нет, он просто стал бояться Грюма. Ты представляешь, если все студенты будет бояться своих учителей, что будет? Крауч пожал плечами. — По крайней мере, безмозглые студенты будут нормально себя вести. А небольшая порция страха всегда действует бодряще. — Ты так говоришь, потому что ты привык к страху. Это привело тебя к чему-то хорошему? На это Крауч уже не нашел ответа. Он полежал еще немного, глядя в потолок, потом приподнялся на локте и посмотрел на Невилла с тем же самым нечитаемым выражением лица. И упал обратно на подушки, шумно собирая пенку со сливочного пива. Невилл подавил вздох. Иногда Крауч казался ему безнадежным, но иногда ему казалось, что в нем еще можно что-то изменить. А потом Невилл ловил себя на этой мысли и мысленно советовал себе не обольщаться и не верить в сказки. И заниматься делом. — Еще пара попыток перед сном, — сказал он, поднялся на ноги и взял в руку палочку. Он все же превратил дерево в практически прозрачное стекло — именно так, как требовалось, именно нужную часть, не задев остальные. На это ему потребовалось две недели. И если быть честным, Невилл чертовски гордился собой — такие сложные заклинания он и в школе нормально исполнять не мог. В общем-то, гордился собой и Крауч. Но недолго. Когда Крауч попытался объяснить ему, как ставить звуковой барьер, Невилл взвыл в голос. Обычно он не выл на занятиях в Хогвартсе, хотя иногда очень хотелось, и сейчас он все же не сдержался. Он честно пытался сделать это, но его мозг просто не работал таким образом. Как бы ни хотелось признаваться себе в том, что он катастрофически туп, приходилось принимать очевидное. — Я сразу сказал, что будет сложно, — пожал плечами Крауч и завалился на диван, облизывая полосатую карамельную трость — приближалось Рождество, и Винки постоянно таскала для него с кухни все виды сладостей, какие только могла достать. — Я безнадежно тупой, — Невилл упал на стул и потер горящие щеки ладонями. — Не льсти себе, ты не тупее прочих. Когда я пытался объяснить другим Пожирателям, как это работает, до них тоже не доходило. А ведь такое нужное заклинание, им бы точно не помешало. Попробуешь еще раз? Невилл убрал от лица руки и теперь наблюдал, как Крауч втягивает в рот красно-белый леденец. Не то чтобы ему нравился этот вид, но он хотя бы давал возможность не думать о другом, потому что о другом Невилл сейчас думать не мог. Не было сил, не было ни одной разумной мысли. Раньше он надеялся, что закончит с этим к Рождеству. Сейчас до Рождества осталось два дня. — Мы пойдем в клинику Святого Мунго в Сочельник. Я дам тебе мантию с большим капюшоном, чтобы не было видно твоего лица. И я дам тебе палочку. Крауч рывком сел на диване, распрямился и всем телом подался вперед. Невилл уловил это его быстрое, плавное, резкое движение, как у хищника, который почуял близкую дичь, и уже пожалел о том, что сказал. А потом Крауч расслабился и рассмеялся. — Неужели ты до сих пор веришь, что рождественские чудеса случаются? — Чудеса случаются, — Невилл кивнул. — Я видел своими глазами. Невилл вспомнил моменты, когда погибший Гарри воскрес, а Волдеморт умер от собственного заклинания — для него это и было главным чудом. Но Краучу он говорить об этом не стал, все же тот относился к Волдеморту с теплотой, каким бы отвратительным это ни казалось самому Невиллу. — Как скажешь, — Крауч кивнул, снова откинулся на спинку и с громким хрустом откусил леденцовую трость. *** Невилл не был готов. И все же он действовал, понимая, что никогда не будет готов достаточно. Он достал магазине одежды в Хогсмиде мантию, капюшон которой был настолько глубоким, чтобы полностью скрыть лицо человека под ним. И… кажется, это было все. По крайней мере, от него больше ничего не требовалось. В вечер перед Рождеством, сразу же после ужина он направился в свой домик. В голове метались мысли: редкие и короткие. Он думал, что у него вряд ли что-то получится. Он думал, что после этой ночи он поговорит с Гарри и все ему расскажет. Сам он не способен справиться с ситуацией, но ведь для этого и нужны друзья. Думал, что в Рождество нужно все же наведаться к бабушке: он не видел ее с лета, и за полгода написал всего несколько коротких писем. Он дошел до домика слишком быстро. Увидел стоящего в окне Крауча — без мантии-невидимки, как это бывало обычно. Подумал, что его могли увидеть, но сейчас на это было плевать — и ему самому, и Краучу тоже. — Готов? — спросил Невилл. Крауч кивнул. Казалось, что сегодня он выглядит бледнее, чем обычно. Невилл кинул ему сверток с новой мантией, и Крауч быстро накинул ее себе на плечи вместо той, старой и огромной. Накинул на голову капюшон. — Надень мантию-невидимку, — сказал Невилл. — Нам придется дойти до Хогсмида, оттуда камином мы попадем прямиком в главный холл больницы. Вечером в Сочельник там уже никого не должно быть, только несколько дежурных сестер, и нам это на руку. Крауч кивнул еще раз. К счастью, погода была хорошей: с темно-сизого неба в тучах падали мелкие снежинки, было не слишком холодно и безветренно. В просветы между облаками время от времени попадала луна, и тогда становилось немного светлее. Невилл открыл ворота заклинанием — еще одна небольшая привилегия хогвартских учителей, — и они направились дальше. И во время этого пути Невилл старался не думать вообще ни о чем, он и без этого слишком волновался. Он заметил только, что воздух рядом с ним, там, где шел Крауч, все время мерцает и волнуется — мантия-невидимка из шерсти демимаски уже начала изнашиваться, но когда Крауч просто сидел или медленно двигался, этого не было заметно. — Им может стать хуже, — из пустоты за правым плечом до его слуха донесся голос. — Ты думал об этом? Если вытащить наружу воспоминания о боли, они просто могут пережить ее заново, и состояние ухудшится. Я не отговариваю тебя, просто хочу обрисовать все возможные перспективы. Невилл попытался подумать о словах Крауча, но голова отказывалась их воспринимать. — Посмотрим, — наконец ответил он. Крауч усмехнулся и снял с головы капюшон мантии-невидимки. Теперь рядом с Невиллом летела его голова. — Как скажешь, — ответила она. — И все же ты так же безрассуден и одержим своими идеями, как и я когда-то. — Спрячься, — сказал Невилл. — То, что здесь никого нет, не значит, что так будет всегда. И мы отличаемся. — Ну да, конечно, — хмыкнул Крауч и все же надел капюшон обратно. Невиллу сейчас было не до того, чтобы думать о дурацких сравнениях. «Три метлы» были открыты даже сегодня, и Невилл зашел внутрь, неловко стряхнув снег с мантии на пол. Поздоровался с Ханной Аббот, которая в последнее время все чаще подменяла мадам Розмерту, и попросил разрешения воспользоваться камином и летучим порохом. Зашел в камин, дождался, пока Крауч встанет рядом с ним, практически вплотную, бросил порох и сказал: «Госпиталь Святого Мунго, главный холл». Его потянуло, и он чувствовал, что Крауч сейчас находится с ним, на лету снимая мантию. И когда они очутились в камине больницы, Крауч уже стоял рядом с ним и был видимым. Кроме лица — оно оказалось скрытым под капюшоном. Пока Крауч все делал правильно — даже лучше, чем Невилл мог предполагать. Невилл подошел к стойке администратора. Молодая ведьма, до этого листавшая журнал, подняла на него глаза. Кажется, новенькая. По крайней мере, раньше Невилл ее здесь не видел. — Я к Фрэнку и Алисе Лонгботтом. Я их сын. А он, — кивнул Невилл за плечо, где сейчас стоял Крауч, — целитель. Он хотел бы осмотреть моих родителей и остаться инкогнито. — Без проблем, — кивнула ведьма. — Вы знаете, как найти их палату. Невилл, хоть и рассчитывал на нечто подобное, все равно удивился, что все получилось так просто. Бабушка и раньше приглашала целителей из других стран. Еще несколькими годами раньше с ними бы обязательно навязался кто-нибудь из работников больницы, но сейчас все местные целители уже махнули на Лонгботтомов рукой и перестали надеяться, что им поможет — или навредит — хоть что-то. Они поднялись на пятый этаж. Миновали еще один пост с задремавшей пожилой ведьмой-дежурной. Дошли до нужной двери. Невилл еще раз порадовался тому, что после Войны все же смог добиться для родителей отдельной палаты, а не места за ширмой в общей. Крауч скинул с себя мантию и аккуратно положил на пол рядом с дверью. Повернулся к Невиллу и протянул руку. — Палочку, — сказал он и протянул раскрытую ладонь. Невиллу не понравился блеск, проявившийся в этот момент в его глазах, но отменять он ничего не собирался. «Хотел — действуй», — подумал он. Напомнил себе, что Краучу некуда бежать. И вложил палочку в его руку. Лицо Крауча как будто осветилось изнутри, и Невилл не знал, хорошо это или плохо. В следующий миг Крауч выставил палочку вперед, направив на Невилла, и его сердце ушло в пятки от страха, он за долю секунды мысленно проклял все свои дурацкие идеи. Крауч быстро пробормотал какое-то неизвестное заклинание, и Невилла окатило чем-то теплым и мягким, светящимся и радужным, ярким до того, что он на мгновение ослеп. Когда он открыл глаза, то увидел, что весь коридор полон радужных бабочек. — Люблю эту иллюзию, — сказал Крауч, потом добавил: — Нужно было опробовать палочку, вдруг она не приняла бы меня. Извини, что напугал, но мне очень этого хотелось. Сердце Невилла постепенно возвращалось на свое место в груди. — Придурок, — сказал он, но злиться всерьез не получалось. — Давай, начинай свое представление. Крауч широко усмехнулся, потом сосредоточился, кивнул и подошел к палате. Взмах палочкой — и верхняя часть двери из глухого дерева превратилось в прозрачное стекло. У Невилла такое никогда не получалось, его стекло всегда оставалось чуть мутным и коричневым. Крауч сосредоточился, нахмурился, просчитывая в голове траекторию следующего заклинания. Еще один взмах палочкой, и как будто бы не произошло ничего, но Крауч кивнул довольно. А Невилл подумал, что все же зря он отдал палочку, что сейчас в больнице и так никого нет, их никто не услышал бы, кроме дежурной на этаже, а ее можно было бы просто аккуратно оглушить… И все же он не был готов к тому, что Крауч начал орать так громко, что даже воздух как будто начал дрожать от его крика и его стука в дверь. — Помогите! Фрэнк, Алиса! Пожалуйста, помогите мне, откройте! Откройте! Пожалуйста, мне нужна помощь!!! Скорее, помогите!!! Невилл стоял чуть в стороне и смотрел. Сейчас ему оставалось только удивляться актерским способностям Крауча — ему отлично удавалось изобразить панику. Очень достоверно. И — он не ожидал, что это сработает. Что он увидит у двери, прямо за стеклом, лицо отца. А потом дверь открылась. — Барти? — спросил его отец быстро, нахмурился, не понимая, что происходит. — Что ты здесь?.. Что случилось? Невилл подумал, что он попал в сон, потому что в реальности его отец не мог говорить. Потом его отец замер, поморщился, потер висок пальцами. — Что?.. — Фрэнк, милый, кто там? — услышал Невилл еще один голос, и хотя он никогда его не слышал, он узнал голос мамы. Мама тоже оказалась возле двери, посмотрела на Крауча, потом на него. Точно так же поморщилась, потерла лоб, непонимающе переводя взгляд с одного на другого. В следующий миг она быстро схватила Невилла за руку и втянула в палату, резко хлопнула дверью. — Барти Крауч — Пожиратель смерти! — сказала она резко, быстро, со злостью. — Фрэнк, я тебе говорила еще до этого! — Подожди, стой… — Невилл смотрел, как его отец все еще морщится и трет виски, лоб, глаза. Потом оглядывается по сторонам. — Алиса, остановись. Посмотри. Мы же не дома. И ты такая… Что происходит? Об этом он спросил уже у Невилла, но Невилл не мог ответить, у него отнялся язык. Он не мог вообще ничего, только сделать несколько вперед шагов и крепко-крепко обнять отца за шею. Невилл мог сказать точно, сколько времени прошло: может быть, десять минут, а может быть, и полчаса. Он все еще не мог говорить, у него сердце выскакивало из груди, тряслись руки, и на глаза то и дело наворачивались слезы, которые он даже не собирался стирать. Поэтому он почти ничего не смог объяснить родителям, кроме того, что сейчас они находятся в госпитале Святого Мунго и что прошло двадцать лет с того момента, когда они потеряли рассудок. Папа сказал, что нужно как можно скорее позвать бабушку. С этим Невилл был согласен. Он хотел отправить сову, но папа сказал, что патронуса будет быстрее. Он попросил у Невилла палочку, чтобы создать патронуса. И тогда Невилл понял, что его волшебная палочка осталась у Крауча, но в тот момент, когда его мама и папа пришли в себя, он совершенно забыл об этом и забыл вообще обо всем на свете. А теперь ему нужно было найти Крауча и забрать свою палочку обратно. Когда Невилл бегом спускался вниз по лестнице, у него уже было плохое предчувствие. И когда ведьма-администратор передала ему свернутый вчетверо лист пергамента, предчувствие только усилилось. — Этот человек сказал, что у меня выпадут глаза, если я прочитаю, что там написано, — сказала она недовольным тоном. — Я не читала. — Он пошутил, — ответил Невилл. Он надеялся, что Крауч пошутил, но не был в этом уверен полностью. Он отошел от стойки подальше и развернул пергамент: «Я сделал свое дело и теперь могу уйти. Я мог бы сказать, что не хотел бы своим присутствием доставлять тебе неприятности, но на самом деле, я просто хотел уйти. Перспектива прожить всю жизнь твоем домике под мантией-невидимкой или вернуться в Азкабан меня не впечатляют. Я забрал твою волшебную палочку, потому что без нее я не смогу уехать из страны. Еще я взял несколько твоих волос для оборотного зелья. Мне не хотелось бы им пользоваться, как только я вспоминаю его вкус, меня начинает тошнить, но если это будет необходимо… Не удивляйся, если тебе скажут, что видели тебя где-нибудь в Европе или Албании. К счастью, у меня есть деньги. Гоблины Гринготтса не станут вмешиваться в дела волшебников и переведут все средства Краучей на счет другого филиала. Комиссия будет грабительской, но в этот раз я не буду на них в обиде. Если все пройдет удачно, я верну тебе палочку. Но пока лучше купи себе новую, тебе она понадобится в самое ближайшее время. Счастливого Рождества, вам всем. Барти Крауч-младший. P.S.: не было случая сказать тебе про Дракучую иву. Я видел ее, когда выходил на прогулку к озеру. Дракучие ивы — в некотором роде тоже животные. Попроси у Хагрида волосы единорога и обмотай ими ствол, и может быть, к весне дерево даст свежие побеги». Невилл дочитал до конца. В груди не хватало воздуха, и он понял, что все это время не дышал. Он все еще мог поймать Крауча. Если он сейчас же напишет Гарри, тот поднимет на уши весь аврорат, и они задержат Крауча в Гринготтсе. Но Невилл не хотел этого делать. Крауч исполнил свое обещание и помог ему. Пусть уходит. Невиллу сейчас было совсем не до него. Он поднял глаза от записки, подошел к камину и кинул ее в огонь. Потом обернулся к дежурной: — Я воспользуюсь вашим камином? — спросил он. Дождался согласного кивка и набрал в кулак летучего пороха. Лучше он сам вместо патронуса придет к бабушке с хорошими новостями. *** Конечно, он все рассказал Гарри — после того, как схлынула праздничная суета и он с неохотой вернулся в Хогвартс из дома, наконец-то ставшего для него домом полностью. Точнее, это Гарри первым прислал ему сову с поздравлениями, и тогда Невилл попросил его об еще одной встрече в Хогсмиде. В выходные после рождественских каникул в «Трех метлах» было тихо и спокойно, и они сели за маленький столик в дальнем углу, спрятанный за большой, все еще наряженной елью, чтобы совсем никто не отвлекал их. — Я не завидовал тебе, когда мы учились в Хогвартсе, — сказал Гарри с немного растерянной улыбкой, — но завидую сейчас. Но все равно, я рад за тебя и за вас всех. Хотя ни один колдомедик не может этого объяснить, только на все голоса говорят, что этот твой целитель совершил чудо. — Я тоже так думаю, — Невилл кивнул и перестал улыбаться. Предстоящий разговор не обещал быть легким и приятным. — И все же я должен рассказать тебе кое-что еще об этом чуде, потому что мне может понадобиться твоя помощь как аврора. Гарри нахмурился и подался вперед, и Невилл улыбнулся уголками губ — это движение напомнило ему моменты на квиддичных матчах в школе, когда Гарри видел снитч и устремлялся за ним всем своим телом и существом. Он рассказал о Крауче и о крестраже, и о том, что произошло в ночь нападения на их дом и рождественской ночью сейчас. Гарри слушал молча, не перебивая, и сосредоточенно, только сжимал руки в кулаках все крепче. Невилл не мог не понять его: из-за Крауча погиб Седрик Диггори и окончательно воскрес Волдеморт в конце четвертого курса, а за этим последовала война и множество новых жертв. И все же он сам винить в них Крауча не мог. Когда Невилл закончил, Гарри долго сидел и не говорил ничего, разглядывая блестящие шары на ветках елки. Потом долго выдохнул. — То есть, Крауч сейчас на свободе, с твоей палочкой и твоей внешностью, — уточнил он наконец. — Все верно, — Невилл кивнул. — Я отпустил его. Если ты думаешь, что меня нужно отдать за это под суд, я соглашусь. Честно говоря, мне уже не так важно, что будет со мной, главное, что мои родители пришли в себя. Гарри усмехнулся и перевел взгляд с елки на стол перед собой, потом все же посмотрел на Невилла. — Я не собираюсь тебя судить, потому что я тебя понимаю. В конце концов, на твоем месте я бы поступил так же. Я буду следить за новостями и происшествиями, может быть, там мелькнет что-нибудь. Так что спасибо, что предупредил, в любом случае, это важно. Невилл кивнул снова. Гарри поднялся из-за стола, накинул на плечи мантию и вышел. Невилл уронил лицо в ладони и долго сидел так, а затем тоже вышел на улицу. Гарри был зол на него, и это было правильно. Если его дружба с Гарри из-за этого разрушится — что ж, он был согласен заплатить и эту цену. Он тоже читал газеты, каждое утро просматривал сводки происшествий, но в волшебном мире Британии, да и всей магический Европы сейчас было на удивление тихо и мирно. Ничего не вызывало подозрений, и после первых месяцев нового года Невилл постепенно стал расслабляться. Он все-таки примирился с Гарри. «В конце концов, я сам назвал своего сына в честь бывшего Пожирателя Смерти», — сказал тот, и тяжелый осадок на душе Невилла хоть и не исчез полностью, но стал значительно меньше. Весной возле корней Гремучей ивы вытянулись к небу два тонких росточка. Невиллу пришлось рассадить их по разные стороны от ствола, потому что они постоянно дрались и выдирали друг из друга листья и кусочки коры. К лету из Хогвартса уволилась Винки — хоть теперь ей пригодился статус свободного домового эльфа. Гермиона была бы в восторге, но Невилл решил, что сообщать ей об этом не стоит. Осенью следующего учебного года, сидя за общим столом за завтраком, он заметил, что Макгонагалл читает свежий номер «Трансфигурации сегодня» с таким увлечением, какого Невилл не видел в ней, наверное, никогда раньше. Невилл заглянул ей через плечо и буквально прикипел к статье глазами. «Превращение дерева в стекло для чайников» — так она называлась. — Ужасный сленг, но идеи свежие и изящные. Местами грубо, но зато будет понятно ученикам, — прокомментировала она. — Угу, — промычал Невилл, не найдя более подходящих слов. Дочитав до конца, Макгонагалл оторвала взгляд от статьи и с удивлением посмотрела на Невилла: — Тебя тоже интересует трансфигурация? Никогда не замечала за этого за тобой, но если хочешь, я дам тебе почитать весь номер. — Только эту статью, — кое-как ответил Невилл. Больше всего ему интересно было увидеть имя автора и его колдографию. «Бартоломео Кордоза», — прочитал он имя, когда Макгонагалл все же дала ему журнал. На маленькой колдографии автор статьи выглядел худым и загорелым и мало походил на Барти Крауча. Впрочем, Невилл мог порадоваться хотя бы тому, что на него самого автор статьи походил еще меньше. Спустя еще полтора года, как раз после очередного Рождества, Невилл получил небольшую посылку — коробку с запиской, приклеенной снаружи. «Открой ее, когда рядом не будет никого». Невилл послушался совета и открыл посылку только тогда, когда поднялся к себе в комнату и запер дверь изнутри. В коробке обнаружилась еще одна коробка, мешочек из мягкой ткани, собственная старая палочка и свернутый трубочкой пергамент, скрепленный зеленой печатью со знакомым оттиском «К». В коробке были экзотические семена с названиями растений и инструкциями, для чего они нужны и как их выращивать. В мешочке — то самое кольцо, только печатка с буквой «К» была сломана надвое. Он механически крутил теперь уже мертвое кольцо в пальцах, вспоминая давнюю ночную беседу с Краучем. Сейчас, при ярком дневном свете и по прошествии двух лет, тот разговор казался настолько диким и абсурдным, что Невилл едва мог поверить в то, что он был на самом деле. « — И все-таки, ты можешь сделать так, чтобы душа после крестража снова стала целой? — спросил он, закусывая молочными гренками. — Теоретически, да. Для этого мне нужно всего лишь раскаяться в том преступлении, которое совершил, создавая крестраж. Правда, раскаяние может и убить, но это уже нюансы. Суть в том, что я не собираюсь раскаиваться». С замирающим сердцем Невилл взял свернутый пергамент и сломал печать. Сердце забилось еще быстрее, когда он узнал почерк, который до этого видел в ежедневниках Крауча. «Живу в Бразилии. Здесь оказалось на удивление неплохо. Еще немного практики португальского языка, и надеюсь, меня возьмут на должность профессора трансфигурации в местную школу магии. Хогвартс, конечно, вне конкуренции, но и здесь есть свои плюсы. Крестража больше нет. Печать сломалась, но я ее повторил — не хотелось терять хоть что-то из привычных мелочей, которые я могу себе позволить. Надеюсь, ты доволен подарками. В Бразилии такие растения, что закачаешься. Ночами в лесах они поют друг другу песни и переходят с места на место, а если зазеваешься, то примут тебя за удобрения. Если захочешь, приезжай сюда летом. Правда, ты можешь не узнать меня. Маглы тоже иногда творят чудеса, их клиники по изменению лиц тому подтверждение. Твой Бартоломео Кардоза». Невилл прикрыл глаза и улыбнулся, глядя в ярко-синее январское небо. Он чувствовал себя так, будто во второй раз в жизни выиграл джек-пот.