она.

когда она ушла, я даже не заметил. дом, в котором каждая стена, каждый угол и сантиметр, связан с принципиально отличными друг от друга воспоминаниями, казалось, впитал в себя аромат её парфюма. преподнося этот аромат на её двадцать третий день рождения в качестве подарка, я точно знал, что, стоит мне почувствовать его где-то невдалеке, — она тотчас же появится рядом. плинтуса, мебель, потолки — её запах чудился всюду, и я, привычно уставший, моментами разъярённый, но всё ещё принадлежащий одной-единственной, даже не подозревал, что в этот раз она зашла дальше, чем когда-либо. когда я приходил в театр, я бросал те же реплики, заученные от и до, записанные куда-то на подкорку; я цитировал слова тех же героев, к коим, признаться, порядком прикипел; я зачитывал одинаковые монологи, и неважно, был это Звездич Лермонтова или Джекилл (или Хайд) Стивенсона. бросал, цитировал, зачитывал — всё ей, ей одной. я был уверен, что она смотрит на меня; что она любуется мной; что после спектакля она не понесёт цветы на поклоны, а заберёт их с собой, чтобы передать уже в гримёрной. я знал: ещё минута — и она придёт сюда. ворвётся шлейфом прежних духов, тихим, едва уловимым звоном серёжек и мерным постукиванием невысоких каблучков, надетых лишь с той целью, чтобы стать со мной одного роста и суметь дотянуться не только до губ, но и до носа, небритых щёк, лба. она заворчит, жалуясь на щетину, и неважно, сколько этой щетине — день, два, неделя... ворчание — притворное, ибо блеск в глазах никогда не соврёт, что я нравлюсь ей абсолютно любым. трезвым, пьяным, грустным, хохочущим — любым. лишь бы приходил домой. она не сможет сдержать улыбку и подарит мне поцелуй, а он, в свою очередь, вновь окажется единственным действенным средством от хандры и бессилия. когда я ложился спать, я не обращал внимание на отсутствие привычного тепла рядом. контраст горячего меня после душа и свободной половины постели, покрывшейся, казалось, толстым слоем льда, я ощутил особенно остро дня через три. тогда, не выдержав странной боли, появившейся чуть левее центра грудины, я прижал подушку к себе ближе, обхватил её руками... и странно, но тогда я носом втянул другой — но не менее знакомый — аромат: аромат её не то шампуня, не то бальзама с лёгким, не ярко выраженным запахом лесных ягод. проведя ладонью по подушке вверх, я представил, как обнимаю только крепче, сжимая стройную, осиную талию; плавно огладил выпирающие тазовые косточки, подобрался к животу, а оттуда — сразу к изящной груди. она бы точно хохотнула. а если бы я не услышал её дивный, ласковый смех и тихое: "Саша, прекрати", то кожей точно почувствовал бы нежную улыбку, расплывающуюся по уголкам губ. кофе перестал казаться вкусным и теперь, сколько бы я ни сыпал в него сахара, ощущался непривычно горьким. московское солнце превратилось в то, которое обычно светит в её любимом Петербурге — раз в месяц, если повезёт. рубашки после первой же стирки, сколько бы я их ни гладил, оставались такими же помятыми, словно несколько дней пролежали в свёрнутом состоянии в углу шкафа. мир потускнел. я больше не чувствовал сердцебиение и, по правде сказать, одинокими ночами, просыпаясь от странного чувства, будто кто-то смотрит на меня в упор, прислонял два пальца к шее, где расположена сонная артерия, и измерял ровный пульс. я жив. правильнее будет сказать, что жива моя физическая оболочка, а я, её носитель, мёртв, изношен, затёрт до дыр. я — старый пиджак, который прослужил долгие годы и который не хочется выбрасывать из-за обилия воспоминаний. я — забытый на вокзале чемодан, ставший невольным свидетелем долгожданной встречи и самых крепких объятий. я — пустой театр ночью. театр одного актёра. а жизнь моя теперь — театральные подмостки, скрипучие, гнилые, норовящие сломаться под натиском веса от любого шага.  когда я приехал в брату в гости, он, наверное, и не узнал меня в первые секунды. в его глазах будто читалось: "что делает этот странный, побитый жизнью человек на пороге моего дома?". он старался быть тактичным. ничего не спрашивал, не лез костью поперёк горла. а я молчал. молчал — потому что ничего другого мне больше не оставалось. я молчал, когда она уходила. я молчал, когда она кричала. я молчал, будто верхнюю губу пришили к нижней — или наоборот. но молчание моё было самым громогласным рёвом, от коего рушилось всё, что выстраивалось внутри годами. когда после гастролей в Европе я оказался один — без труппы — в Белграде, ноги сами привели меня в кафедральный собор Архангела Михаила. за всю жизнь, нося кресты, я не знал ничего, кроме "Отче наш", и — к своему стыду — катастрофически редко благодарил Всевышнего за каждый прожитый день и час, за каждую данную мне возможность. но в момент, когда собор был пуст, а я стоял один — казалось, в целом мире — напротив иконостаса, разглядывая образа святых, я молил Его об одном: "верни мне её. прошу тебя. пусть она вернётся". но она не вернулась.