Часть 1

Запах. Вот что ударило первым, ещё до того, как вой сирен стал непрерывным. Металлический, тошнотворно-сладкий запах гниющей плоти и озона, просачивающийся даже сквозь закрытые окна. Теперь он повсюду, густой, как туман. Сирены уже не просто выли — они задыхались, хрипели, словно раненые звери, их звук тонул в многоголосом хоре предсмертных криков, хруста ломаемых костей и чего-то ещё… влажного, рвущегося, чавкающего. Телевизор издох давно. Шипящий белый шум стал саундтреком конца света. Иногда помехи на секунду расступались, являя кадры чистого безумия: фигуры, едва напоминающие людей, сросшиеся с плотью других, дергающиеся в конвульсиях под странными символами, нацарапанными кровью на стенах. Потом — снова снег. Интернет? Роскошь давно забытых дней. Меня зовут Алекс. Кажется. Имя крошится, распадается под давлением в черепе. Давлением и шепотом. Он больше не на грани слуха. Он внутри. Скребётся под костью, сводит с ума видениями искажённой геометрии, переплетённых тел, бесконечного падения в кроваво-красную бездну. Головная боль — это не боль, это ощущение, будто что-то пытается вылупиться изнутри мозга. Прошлой ночью соседи сверху… Сначала был грохот — не просто падение, а серия глухих ударов, будто тяжёлый мешок с костями били об пол. Потом крик. Не человеческий. Звук рвущейся гортани, полный такого ужаса, что у меня самого застыла кровь. Он оборвался влажным хлюпаньем. А после — тишина. Но не спокойная. Тяжелая, вязкая, словно сам воздух загустел от страха. И тихий, ритмичный звук… будто кто-то мокрой тряпкой с силой тёр пол. Или… скреб. Я вдавил старый шкаф в дверной косяк так, что дерево затрещало. Дышать стало трудно. Сегодня утром любопытство пересилило паралич. Я подполз к окну, выглянул сквозь щель в жалюзи. Улица превратилась в бойню, в одну большую картину Босха "Ад". Твари… Некроморфы. Слово, которое теперь не казалось бредом. Они двигались рваными, неестественными рывками, словно марионетки, чьи нити дёргает безумный кукловод. Их тела — ода отвратительной трансформации. Кожа, серая и натянутая, лопалась, обнажая пульсирующие мышцы и кости, растущие наружу острыми шипами. Конечности изгибались под немыслимыми углами, иногда срастаясь друг с другом. Я видел, как одна тварь, бывшая, наверное, женщиной, тащила за собой половину чужого туловища, сросшуюся с её спиной. Видел старика Джонсона… его челюсть была сломана и вывернута, свисая почти до груди, а из пустых глазниц сочилась тёмная слизь. Он рвал когтями асфальт, из его горла вырывался только булькающий хрип. Небо. Оно было неправильного, больного фиолетово-красного цвета, цвета запекшёйся крови. И свет… он был тусклым, вязким, всё казалось нереальным, подёрнутым дымкой как в кошмарном сне. От которого однако, невозможно проснуться. Дверь содрогнулась от удара. Не просто сильного — чудовищного. Дерево треснуло, щепки полетели внутрь. Запах гниющей плоти и озона хлынул в квартиру. Между ударами послышался скрежет — острый, методичный, будто лезвие проверяло прочность преграды. И низкое, клокочущее дыхание… или это звук воздуха, проходящего сквозь рваные отверстия в плоти? Удар. Ещё. Шкаф накренился. Шёпот в голове взорвался хором безумных, ликующих голосов. Они звали меня по имени. Они знали мои страхи. Они обещали покой через боль, единение через распад. «Алекс… открой… стань нами… стань целым…» — шептал голос, пугающе похожий на голос моей матери. Из носа потекла кровь. Комната поплыла. Дверь разлетелась внутрь с оглушительным треском. В проёме стояло оно. Сплетение ломаных костей, натянутой кожи и острых хитиновых наростов. Оно медленно разворачивалось, заполняя пространство, конечности щелкали, становясь на место. Голова была неестественно вывернута, несколько глаз беспорядочно дергались на покрытом слизью лице без рта. Из груди торчал обломок кости, похожий на лезвие, с которого капала тёмная, густая жидкость. Оно издало звук — смесь статического шипения и влажного хлюпанья рвущейся плоти. Слабый, больной биолюминесцентный свет пульсировал на его искажённом теле. «Сделай нас единым…» — это уже не шёпот, это вибрация в костях, резонанс самого мироздания, идущего вразнос. Я чувствую, как дрожит пол, как стонет само здание под тяжестью чего-то… невообразимо огромного снаружи. Оно сделало шаг внутрь, волоча за собой что-то бесформенное. Конец. Не просто смерть. Растворение. Стать частью этого… Стать единым. Я понял, что это значит. Конвергенция. Она здесь. Она началась.