Ужин. Трагикомедия в двух действиях с одним антрактом

«наслаждайтесь весенними звонами, милый рыцарь, влюблённый, как паж, и принцесса с глазами зелёными, — этот миг, он короткий, но ваш!» марина цветаева, 1908. ***Закончив приготовления Джорджа к прогулке, приодев пса в модную джинсовую куртку, Геннадий торжественно вручил его дочери: — Машуль, не мокните там долго. Он обернулся и поёжился: счастье, что не ему сейчас выходить за порог, что обязанности по вечернему выгулу пушистого товарища были успешно делегированы Маше. В окно ещё с утра барабанил дождь. Тёплый, весенний, но оттого не менее противный. В такую погоду хорошо забаррикадироваться дома — с тёплым пледом, с чаем, с женой под боком. Несмотря на то, что с каждым днём домашние стены давили на Кривицкого всё больше, такая мысль — перспектива остаться в этих стенах лишь вдвоём — его порадовала. Хотя бы и на полчаса-час. — А мы любим дождь, — накинув на голову лёгкий капюшон, удобнее взяв питомца, Маша склонилась к нему и улыбнулась. — Да, Джорджик? — А я не люблю потом отстирывать его… — Геннадий бросил взгляд на дверь ванной комнаты, где давно стихла вода, но откуда ещё не вышла супруга, и ответил с шутливым недовольством. — Ладно, мы аккуратно. Не скучайте, — оставив отцу недвусмысленный намёк, девушка выпорхнула в подъезд. «Не скучайте». Кривицкий неслышно рассмеялся. Маша была умной девочкой — а впрочем, в обоих своих детях он не сомневался никогда. То, как Геннадий скучал в действительности, насколько истосковался по своей родной Ирке в их вынужденной и затянувшейся разлуке, не могли выразить ни одни слова. Теперь — без работы и любимого дела, в бытовых заботах и в общении лишь с Джорджем — он коротал унылые будни в одиночестве. От расставания до свидания, от прощального поцелуя в щёку до дежурной нежности при встрече: Ира убегала ранним утром, часто бесшумно и неуловимо, а возвращалась вечером, не всегдя находя силы даже на ужин. Она работала, оперировала, руководила, общалась с коллегами и действовала — привычно вращалась в их милой сердцу рутине… А он… Как в заточении. Если не хуже. Видеть жену, словно соседку по общежитию, Кривицкому претило. Но жизнь оставила ему мало власти изменить это положение. Наверное, её нужно было благодарить хотя бы за это: за возможность ощущать заточение, но не сырую землю. И в том было его настоящее маленькое счастье: воскресный вечер, спрятавшаяся на целый час в ванной Ирка, отправленная на прогулку с псом дочь, брошенные на столе на этот короткий перерыв тесто для сырников и первая весенняя клубника… Геннадий вернулся на кухню, вымыл руки и продолжил возиться с нужными ему ингредиентами. — Ген? Что вы тут шумели? Где все? Стоило ему подумать о любимой — и Ирина тут же материализовалось за спиной, укладывая подбородок на его плечо и через него рассматривая, чем же он занимался. Кривицкий полуобернулся: от неё самой пахло всевозможными цветами, сладостями и парфюмированными нежностями, но то, как мило она дёргала носом и прикрывала глаза, вдыхая обосновавшийся над миской аромат ванилина, не могло не согревать его в ненастье, разыгравшемся за окном. — Ничего. Отослал часть семьи на освежающую прогулку. Павлова сделала шаг к окну и заглянула за белый тюль: дождь не унимался, что есть силы хлестал молодую зелёную листву и держал небо уныло серым. — И мы одни? — спросила она, не обернувшись. Почему-то этот факт пролетел меж остальных, не отпускающих и в выходной день мыслей тихим неверием в приятное. Но Геннадий расслышал эту ноту удовлетворения. — И мы одни, — подтвердил специально для неё, шутливо пробежавшись пальцами по её рубашке вдоль позвоночника. Нет, Маша не смущала Ирину своим присутствием. Может, совсем немного — памятью, как часто их отношения с Кривицким темнил кто-то третий, как каждый переступающий порог её квартиры не приносил ничего хорошего… Но дети Гены оказывались добрее этого стереотипа, пусть с каждым из них Павловой на первых порах было непросто и их характеры, соприкасаясь, высекали искры. Она сама попросила Машу остаться. Не из мнимой любезности. До того невыносимым представлялось возвращение в пустой дом — чем дальше, тем страшнее. А потом… Проблемы этой отчаявшейся девушки стали её собственной заботой. Желание помочь ещё одному родному человеку — первостепенной обязанностью. И совсем не важно, что для Кривицкой-младшей она была чужой женщиной — не более чем новой женой отца. Нерастраченная материнская нежность не оставляла Ирине выбора, не оставляла её в равнодушии. Но мгновения, когда она могла бы без оглядки сказать Гене любую любовную глупость, когда могла бы без скованности границами постороннего взгляда обнять его плечи, уткнуться в шею и задержаться в этом единении, приносили Ире откровенную радость. Ведь она тоже скучала. И не только потому, что в отделении некому было вовремя подсказать ей, какую хирургическую технику лучше использовать, некому было отвлечь её тёплой беседой в кабинете или сделать кофе… Хотя эта разделённость в буднях тоже угнетала. Её неотложная хирургия больше не представлялась без челюстно-лицевого хирурга Кривицкого. Но сейчас не представлялось возможным вернуть его в практическую медицину. Ей, привыкшей в те мрачные дни, что Гена всегда под боком, привыкшей охранять его сон и вздрагивать от каждого изменения его жизненных показателей, всё ещё не верилось, что он вернулся домой. Что они больше не танцуют свой тихий вальс так близко к краю пропасти. Что ему только бы не перетруждаться, не волноваться, а ей — напоминать о приёме необходимых лекарств. И всё. И так странно жить — вместе, но порознь. Оставив Гену за чертой новостей и проблем Склифа — в вакууме домашних забот и примитивных дел. Но ещё больше Павлову задевала та черта неопределённости и противоречивости, за которой осталась она сама. Разъедаемая тоской на работе, вдали от мужа, вечером под радостью встречи она могла сорваться из-за любой мелочи, была резче и холоднее. А ночами, ощущая рядом с Геной всё тот же уют, не могла беззаботно спать около его плеча, как раньше. Всё перевернулось: в разгар дня — усталость и апатия, за полночь — перелитая через край энергия и ни шанса сомкнуть глаз. Мысли, кричащие громче тишины, и сдавливающая горло тревога. Невозможность контролировать своё штормящее состояние и отыскать покой в абсолютном покое… Настроение скакало, падало и поднималось так, как не безумствовало в годы молодости по естественным причинам. И Ирина не понимала своих запутавшихся чувств. Только пряталась под горой бумаг, в документации и историях болезней, и надеялась, что эти странности её оставят — уйдут так же незаметно, как и подобрались. Казалось, короткое замешательство вот-вот пройдёт и у них снова всё будет хорошо. Всё наладится — жизнь окрасится в светлые тона и наполнится весной. Но загадочное заболевание души не исчезало. — Ир? Ты что там высматриваешь? — Кривицкий, успевший отправить на сковороду первую партию сырников, обеспокоенно обратился к жене. — Или задумалась? — А? Нет… — Ирина, наконец, выпустила из пальцев тюль, нахмурив бровь от того, какая некрасивая складка осталась на тонком материале. Выбравшись из минутной прострации, она вернулась к Гене за спину, ладонью провела от его плеча к запястью. — Как же вкусно пахнет! Он улыбнулся и повернул к ней голову, чтобы быстро-быстро оставить там, куда попадёт губами, смазанный поцелуй: попал на выступ скулы и был встречен тихим смешком. — Достань, пожалуйста, сметану и варенье. Ира нехотя освободилась из этой близости и сделала шаг к холодильнику. Удивлённо спросила: — У нас есть варенье? — У нас есть всё! Квартира полнилась умопомрачительными ароматами. Павлова не без удовольствия накрыла на стол, заварила чай: те бытовые мелочи, те семейные ритуалы, которые не имели смысла, пока дом пустовал без Гены, сегодня приносили ей неподдельную радость. И пока она верила в это счастье, пока внутренний переключатель снова не щёлкнул в сторону неизвестного невроза — в этом счастье хотелось порхать, теряться и забываться. Кривицкий был мастером не только в операционной. Сырники — и те сейчас выглядели произведением искусства. Горка румяных творожных оладий дымилась на общем блюде, а для Иры он устроил индивидуальную подачу: отобрал на бело-золотую тарелку три самых красивых, декорировал их разрезанной клубникой, посыпал сахарной пудрой и даже пририсовал сбоку вареньем тёмно-красное сердце. Она смотрела на его милую суету, подложив под подбородок ладони и щурясь от собственной улыбки, как от яркого солнца. Оба ловили черты друг друга и смущались в этой нежности, будто были не супругами, а недавно познакомившимися влюблёнными: очередное испытание подтолкнуло ценить каждый светлый миг ещё бережнее, ещё жаднее. — Почему не ешь? — усмехнувшись, спросил Геннадий. Ира не выглядела грустной, но её странная задумчивость, полёт мыслей где-то далеко от пространства их гостиной не позволяли ему спокойно отправлять в рот кусок за куском и игнорировать её отрешённость. Павлова пожала плечами. У самой не было объяснения, отчего её так часто кидало от одного полюса к противоположному — от безрассудного азарта до меланхолии. Но сейчас меньше всего хотелось думать об этом с медицинской точки зрения. Нет, в самом деле: могла ли она просто тихо и едва дыша, боясь спугнуть зыбкую реальность, радоваться, что они с Геной снова ужинали вместе и не в больничной палате? — Просто мне сейчас так хорошо, спокойно… — она наколола кусочек сырника и коснулась им нарисованного Геной сердца; жуя, прикрыла глаза от мягкой сладости, и постаралась спрятать что-то болезненное за искренним наслаждением. — Никто в моей жизни не готовил вкуснее тебя! — Ир… — он улыбнулся, но без лишних слов понял, что осталось в подтексте. Кривицкий не был готов, он боялся расставаться с жизнью так неожиданно и некстати, но больше того — боялся оставлять её. Её — дорогую жену, верную подругу, любовь всей его запутанной этим сердцем жизни. Её — женщину, глаза-изумруды которой тускнели с каждым новым визитом в палату, хотя она улыбалась, смеялась, шутила, бодрила и воодушевляла. А потом он провалился в бездну и, когда проснулся, увидел воплощение своего самого страшного опасения: если Ира улыбалась, совсем не улыбались её глаза. Он оставил жену на такую малость… но тени под её глазами, но потерявший свет взгляд говорили, будто прошли очередные десятилетия. Но Ира потеряла что-то важное и невозвратное — и Геннадий видел это и теперь, когда они сидели вдвоём, в покое и уюте, и не думали ни об операциях, ни о томографиях, ни об осложнениях… А страхи и переживания тех дней остались с ней — не стали слабее, не исчезли вдали. Кривицкий мог только догадываться, что она чувствовала. Мог только предполагать, каково было ей, хрупкой и разбитой, в одиночку стоять против всех его прогнозов и динамик — снова, во второй раз, быть его ангелом-хранителем. И сейчас смотреть в глубину её глаз — будто бы счастливых, но скрывающих ту память — было мучительно. — Ириш, ну чего ты? Я слышу, как ты думаешь, — Гена поднялся и вместе со стулом переместился к той части стола, которую занимала Ира. Сел рядом и тыльной стороной ладони провёл по её щеке, заправил за ухо прядь ещё влажных волос. Заметил, как дрогнули губы. От его ласкового, вкрадчивого голоса в глазах защипало. Он знал её: каждую мысль, каждую эмоцию, каждое сомнение. Видел, как рентген, и не оставлял шанса утаить ни один душевный секрет. Он понимал её. И не на уровне слов, и даже не уровне взглядов — просто знал всё из её молчания. — Всё хорошо, — настаивала Павлова. Разделив остаток сырника на составные части, съела ещё. И ещё один. И клубника оказалась спелой, сочной — напоминала, что впереди лето, солнце, тепло, отпуск, маленькие радости в каждом дне недели… — Вкусно? — любуясь этой простой и милой картиной, Кривицкий не смог не улыбнуться. — Угу. Она прильнула к его плечу. Лето ли, солнце, моря, зима ли, метели и скользкие городские улицы — всё равно. Только бы он был рядом — живой, тёплый, нежный. Только бы его плечо поддерживало в любой минуте любого дня… Вот и все радости. В уголке рта остался след клубничного варенья — Павлова поняла это, когда Гена склонился к её лицу и, хотя на столе стояли салфетки, стёр этот след большим пальцем. А руку так и не отвёл. Ей почему-то невыразимо сильно захотелось его поцеловать, и она не стала отказывать себе в этом невинном желании. Ирина потянулась к нему, успевшему лишь промычать что-то удивлённое её порывом, и накрыла тёплые губы своими. Пальцы проскользили в мягкие волосы, привлекая голову ближе. В глубоком, чувственном, со сладостью клубники поцелуе нашла выражение её единственная главенствующая мысль: «Я люблю тебя. В тебе вся моя жизнь. Не чувствовать тебя — не жить, и я не хочу представлять, каково это». Нет, Ире не была чужда такая неожиданная, волной накрывающая нежность, чтобы Гена удивился по-настоящему (хотя в последнее время что-то в её привычном поведении заметно переменилось). Скорее это был возглас радости долгожданного единения, затмевающего сознание. Так долго… Так долго быть вдали друг от друга — не физически, конечно, но волей обстоятельств — без возможности касаться, обнимать, целовать… Только ни болезни, ни прошедшая слабость, ни предписания врачей и мастерство самообладания не могли изменить этого желания — любить и выражать любовь не словами. И Кривицкий следовал за ним с не меньшим, чем ранее, азартом. А потому, не отстраняясь ни на сантиметр, почти не размыкая губ, с усмешкой прошептал: — Так вкуснее. И ещё охотнее вернулся к её инициативе. Целуя, переместил ладони на хрупкую шею, задел края не до конца застёгнутой шёлковой рубашки и сошёлся с Ирой в одних и тех же мыслях. «Я люблю тебя, моя красота». Нежнее шёлка пижамы была только её кожа. Желаннее этих прикосновений — не было ничего. Пока ещё лежал в отделении, чутким слухом ловил разное: «Жаль её. Так заметно постарела…» «Павлова совсем нервная стала, обхожу десятой дорогой!» «Ирина Алексеевна теперь когда-нибудь улыбается?» А он смотрел на неё и не видел этих замечаний. Знал, как переживала, чувствовал отпечаток боли и страха, но потеряла ли Ира в той непроглядной темноте своё неповторимое женское очарование? Нет. Нет, конечно. И любовь не нуждалась в лести и обмане. А потому он видел перед собой только ту зеленоглазую, светлую, взглядом и улыбкой напоминающую весеннее игривое солнце девчонку. Всё ту же… Такую же любимую, родную и самую красивую. Через пару мгновений нежные, дарящие невесомые поцелуи и замедляющие время губы сделались требовательными. Это побеждённая разлука властвовала над эмоциями и диктовала действия. И в том, чтобы стать марионетками у собственных чувств, нашлись свобода и высшее блаженство. Склонившись ниже, легко разъединив ещё одну пуговицу, Геннадий припал к ключице. Не задерживаясь, проложил путь к ложбинке меж грудями, заставляя супругу поёрзать на стуле и судорожно вдохнуть накаляющийся воздух. — Гена… Ужин… Но Кривицкий меньше всего жалел о потраченных на него трудах. Поднялся, увлекая её за собой, и ещё крепче сжал в объятиях, отвечая не словами, но этим жестом: «Хочу. И ничего не изменит моего желания». Фон комнаты поплыл, не успевая за затуманенным общим желанием взглядом. На мгновение Ирине показалось, что Гена держит её на руках — в такую невесомость, в такую беззаботность уносили эти объятия. Осыпая поцелуями шею, он что-то говорил, о чём-то просил: — Ещё одну минуту… И сам не выполнял своих просьб. Минута превратилась в две. Вторая плавно перетекла в третью. Время совсем потерялось в сплетении рук и губ, в незамеченных шагах до спальни и спутанных дыханиях… Его ли, её — одно. На шёлковой рубашке не осталось застёгнутых пуговиц; прохладное постельное коснулось спины, и Ирина улыбнулась от того, как сверху её тут же укрыло контрастом — там тёплые губы спускались от груди к солнечному сплетению, ниже и ниже, то задерживаясь и разливая по телу истому, то отрываясь и вмиг заставляя скучать в этой пустоте. Но скоро Павлову посетило третье чувство. Непрошенное. Неизбежное. Как развеялся мираж, рассеялось приятное наваждение, и вернулась строгая реальность: — Ген… Гена, подожди… Остановись… — Что? — он отстранился, ища в глазах с поволокой причины паузы. — Что тебя беспокоит? Ирина приподнялась, смахивая упавшие на лицо волосы. — Ты. Ты меня беспокоишь. Прости… За это всё, — рукой обвела изменившуюся обстановку: смятую постель, одежду, сбившееся дыхание, своё пламенное, никуда не пропавшее, но неправильное желание. — Не стоило… — Ир… — Геннадий придвинулся ближе, качая головой. — Прости, — а она только потянулась к нему за извиняющимся поцелуем. — Ирка! — за смехом послышалось совсем не напускное негодование; лбом он столкнулся с её лбом, а ладонь вернул на щёку, бережно поглаживая. — Мне что — перед следующим разом тебе на стол статьи коллег положить? «Сердечно-сосудистые заболевания, кардиореабилитация и сексуальная активность»? Изучишь на досуге? — Пошути ещё, — хмыкнула Павлова. — Ну Ир… Тебе ли не знать, что умеренные физические нагрузки — мой самый верный путь к восстановлению? Как не совместить приятное с полезным? — Ген, правда. Сейчас Маша вернётся, пойдём. — Ирка-а-а… — потянув за лацкан её рубашки, легко вынудив скользкую ткань поддаться, Кривицкий обнажил женское плечо, за ним — другое. Средний и указательный пальцы мелкими шажками прошлись к его острому выступу от запястья той её руки, что упиралась в кровать. — Чтобы Джорджик — и так быстро нагулялся? Да никогда. Не придумывай. А она и не придумывала. Только беспокоилась и боялась сделать хуже каким-нибудь своим неосторожным порывом. Но мысль о том, что жизнь снова и ещё больше не будет прежней, никак не принималась. И муж совсем не хотел признавать эту слабость — осторожничать, обдумывать каждое решение и действие, ограничивать себя в том, что было необходимо сердцу не меньше всех иных предписаний кардиореабилитации… И она совсем истосковалась… От того, как ещё недавно каждый норовил убедить в неминуемости финала, не верил и склонял не верить, быть реалисткой и её, Ирине всё ещё было морозно и тревожно. И она сдалась. Не потребности, не инстинкту — неизменному желанию любить во всех проявлениях. Своему единственному родному человеку. Своему бьющемуся лишь с ним в унисон пульсу. Глядя на то, с каким безмолвным восхищением и вполне различимой мольбой смотрел на неё Гена, Ира расплылась в улыбке: — Не думала, что когда-то снова придётся прятаться от детей. И Кривицкий, нависая над ней, будто и не было этого диалога о сомнениях, щекоча кожу горячим дыханием, прошептал около её уха так тихо, как если бы и стены, и соседи, и весь огромный и противоречивый мир могли услышать, ревностно посмотреть на их счастье друг в друге: — А зачем им лишние поводы для зависти? Под заливистый женский смех он вновь осыпал пылкими поцелуями лицо, шею, ключицы, грудь, рёбра. Терялся в том любимом ощущении — как в его волосах путались её ищущие запредельной близости пальцы; как прижимали голову ближе и ближе к распалённому телу, будто стремились сделать из них двоих единое целое… Но Ирина таяла под жаром чувственных ласк недолго. Несмотря на то, каким блаженством расходился каждый отпечаток его губ и как все причудливые узоры этих касаний сплетались в один тугой узел внизу живота, она выпуталась из-под мужских рук, меняя положение. Без права выбора приглашая Кривицкого оказаться в своей власти. Неторопливо исчезла одежда — сначала остатки её пижамы, затем его футболка и штаны. На грани мучительно приятной пытки Геннадий узнал то, что минутой ранее чувствовала супруга: теперь её поцелуи одновременно дразнили его и возносили к вершинам, где переставали существовать и мелочные заботы, и большие волнения. А Ира сегодня не скупилась на нежности и молчаливо, откровенно признавалась во всём, что не всегда могла выразить словами. Дрожащими пальцами она провела по продольному шраму на его груди — побледневшему, старому, давно не болящему, но зимой ожившему её самой болезненной памятью. Взглядом зацепила и другой, что появился левее, — совсем не длинный, но слишком долго державший их у края неизвестности и беспросветности. Перед глазами в одночасье возникли призраки прошлого: как собственноручно делала перевязки, как слушала о рисках от Пастухова и не хотела верить, что эта малость способна принести такие большие проблемы… Нет. Прочь. Мотнув головой, в самом деле прогоняя эти лишние в их светлом моменте видения, Ирина поспешила повторить все маршруты пальцев губами. — Я люблю тебя, — поднялась к его лицу, только чтобы оставить на устах три этих слова. Оставить Кривицкого до сих пор изумляющимся своему счастью: жить и слышать это от той, с кем связан браком. Выходить из каждой беды вместе, а потому побеждать. Запечатав на губах мокрый поцелуй, Ира не задержалась надолго: двинулась ниже, смазанно и неясными контурами целуя под челюстью, переходя на шею, не упуская шалости прикусить тонкую кожу и почти сразу опуститься к ямке на плече, будто ему показалось. Но он запомнит, а пока — неожиданно крепко сожмёт ставшую ещё тоньше в этой круговерти дней талию, гортанно выдыхая от того, каким удовольствием задела его эта её вольность. Удовлетворённая реакцией на свои действия, Ира скользнула дальше, вниз, осыпая короткими, отрывистыми и осторожными поцелуями всё чаще и выше вздымающуюся мужскую грудь. Вдруг подумала, что, возможно, была несправедлива. Ведь Гена в каждой их близости в первую очередь думал о ней, о её комфорте и удовольствии. А она, теряясь в таком отношении, забывала собственное имя — не то что дать равноценный ответ. Но когда, если не сейчас, могла бы в красках изобразить всё, что скрывалось за признаниями-словами? Всё, чего так не хватало эти месяцы в холодной и пустой постели дома, в кабинетной сумрачной тишине… Всё, что не изменят, не умалят ни годы, ни обстоятельства. Но главное — этого хотелось ей. Не потому что в ответ — а потому что захлёстывало чувствами и искренностью влечения. Геннадий шумно втянул носом воздух, когда её ногти поддели резинку нижнего белья. Пригвождённый к кровати этой решительной нежностью, поднял голову, не отказывая себе в желании подсмотреть за удивляющей супругой. И тело мгновенно отозвалось на увиденное: Ирина, склонившаяся над его бёдрами, закусывающая пухлые, красноватые от поцелуев губы и одними блестящими глазами предупреждающая о том, что последует за этой немой сценой, — и приятное головокружение заставило вернуться на подушки. Каким бы интересным ни был потолок их спальни, Кривицкий не смог удержать на нём сосредоточенного взгляда: блаженно прикрыл глаза, почувствовав первое лёгкое прикосновение. Сквозь эту темноту услышал над собой приглушённый бархатный смех. Как он желал его обладательницу! Какое вожделение рождал в нём любой её облик — будь то домашняя естественность, влажные, растрёпанные после ванны волосы и румянец на щеках от пара; будь то ничем не прикрытая нагота, приглашающая его в страстные объятия, и румянец совсем иного рода… Она была пленительной во всём. В его глазах она была неизменно прекрасной. И, сполна насладившись эффектом, который случился от такой простой манипуляции, Ирина приступила к более уверенным действиям: обхватила ладонью, провела вверх по длине, любуясь возбуждением, которому не нужен был никакой силденафил. Теша и без того завышенную комплиментами Геннадия самооценку. Не в последнюю очередь радуясь его здоровью. Движение за движением, отклик, написанный на безмятежном лице мужа — и она подалась вперёд, ближе, накрывая нежную кожу губами. — Ира… — он разомкнул веки, через силу протягивая к ней руку, касаясь подбородка в приподнимающем голову жесте, ища в глазах напротив хоть что-то к своим немым вопросам. — Да? Но её вопрос получился риторическим, и Кривицкий так и не нашёлся с ответом, когда ощутил новое прикосновение — вернувшуюся ласку, плавное скольжение, старательную помощь рук. Было бы странно бороться с тем, что несло удовольствие. А в серо-зелёных глазах не было ни доли сомнения. Только безусловная любовь и пополам разделённое желание. Вот уже и его пальцы зарылись в золото волос, надавливая невесомо, но в направлении к нужному темпу. Вот уже и её неспешные движения стали быстрее, твёрже. Тяжёлое дыхание предсказывало: долго копившееся напряжение, раззадоренное всеми незапланированными, но отрадными поворотами ужина, обойдётся без долгого пути к кульминации. Ирина остановилась, не удержавшись от короткого звонкого поцелуя, и вернулась в положение сидя справа от супруга. Тот улыбался так ярко, что, казалось, за окнами стих и дождь, сделались светлее сумерки. Взял её руку и приложил к своей груди. Глаза, до этого напоминающие цветом умытый весенним дождём сад, вмиг стали тёмными, как непроглядная лесная чаща. Она не удивилась — испугалась. Снова, сильнее, до пробежавшего по позвоночнику холодка и звука, так и не сорвавшегося с приоткрывшихся губ. Сердце под ладонью билось слишком часто, слишком гулко. Но Геннадий мотнул головой, намекая Ире, что её мысли ушли в каком-то неверном, далёком от его истины направлении. Накрыл подрагивающую ладонь своей, приподнялся и подтянулся, на выдохе признаваясь в женские губы: — Это я тебя люблю. С самым невозмутимым и честным видом возвращая Ирине её же недавние слова, но от себя добавляя: — Больше жизни. И в том не было ни преувеличения, ни пафоса. Только единственная правда о ценностях. И, наверное, о том, что в его жизни эти понятия всё-таки были синонимичны, едины, неразделимы: жизнь, любовь, Ира. Благостно улыбаясь, найдя в этих словах успокоение, она отняла свою ладонь от его груди и уложила на затылок, снова запуская в мягкость посеребрённых волос, смелее и требовательнее притягивая к себе для настойчивого поцелуя, который незамедлительно последовател за этим, разливаясь на губах медовой сладостью. Мужская рука скользнула за шею, успевая большим пальцем поймать лихорадочное биение артерии и несильно нажать, спровоцировав углубление поцелуя; с добавившейся второй провела по спине, ласково вырисовывая узоры из круговых движений и волнообразных линий — от самых шейных позвонков до поясницы, до кромки белого кружева. Ладони вернулись к груди, пропуская между пальцев чувствительные соски, не останавливаясь и проходясь по всем изгибам обожаемой женщины, опускаясь по животу к последней ненужной преграде. Ира только обронила тихий стон, когда тёплые пальцы остановились на ней — тонкой, почти не ощутимой и промокшей насквозь. Всё уже было слишком. Слишком остро, слишком хорошо. Без малейшего желания медлить и продолжать испытывать друг друга. Нехотя оторвавшись от губ, очередным невесомым прикосновением к плечу она предложила мужу лечь обратно. Спешно сняла и отбросила на кресло оставшееся кружево и, перекинув ногу через бёдра Кривицкого, оседлала его, по обе стороны устраивая удобнее руки — только бы не забыться и не надавить ему на грудь. Хотя её руководящая роль, прирождённое лидерство нравились Геннадию и на работе, и в постели, ему не хотелось, чтобы отныне каждая их близость сводилась к однообразию позы — только бы он расслабленно, не принимая особого участия получал удовольствие и не утруждался… Вздор! А всё-таки нужно будет распечатать и преподнести Ире статьи знакомых кардиологов по насущному вопросу. Но пока, не желая думать о том, что и как, Кривицкий взял всё в свои руки. В самом прямом смысле — обнял супругу до потери ею бдительности и поменял их местами, не без хитрости растягивая губы в ухмылке. Заботливо подложил ей подушки и только снова пощекотал ухо шёпотом: — Сегодня я сверху. А она рассмеялась: — Засиделся ты тут… Раскомандовался-я-я… Окончание и без того рваных предложений на выдохе смешалось со стоном, и на губах остались только имена. Геннадий вошёл во всю длину одним мягким, плавным движением. Резкое, жгучее наслаждение прикрыло Ирине веки, и она слегка прогнулась в спине, подалась навстречу. Выдержка стоила многого, но Кривицкий остановился, даря ей это мгновение — вспомнить позабытое волей обстоятельств ощущение наполненности. И себе — как легко было в ней раствориться… А она только подтянулась ещё выше, желая слиться губами, и была встречена взаимностью. Аккуратная страсть и безграничная нежность сплетались во всём: в чередовании то ускоряющихся, то замедляющихся движений, в прикосновениях и поцелуях, в блуждающих по телу ладонях и откровениях искусанных губ, в шёпотом и вскриком повторяющихся именах и признаниях. Он бы слушал её пронизанный удовольствием голос вечно… Беспрекословно поддавался, подчинялся этой слабости — невозможности оторваться от трепещущего под ним тела. А она бы всё смотрела и смотрела в его пронзительные, затуманенные этим желанием глаза и видела своё отражение, и не нуждалась бы в зеркалах, потому что верила и доверяла лишь ему — единственному. Пик наслаждения был совсем рядом, но Кривицкий старался продлить их тот самый момент долгожданной, созданной всеми живыми и острыми чувствами близости, в котором они были единым целым. И, только когда Ира задрожала под ним и закусила губу так соблазнительно, так сильно, а следом — зубами сжала тонкую кожу на своей ладони, он отпустил напряжение, заканчивая почти одновременно с ней, теряя смысл слов «Ира» и «люблю» от того, сколько раз произнёс их, и пряча этот тяжёлый полушёпот в её влажной шее, а после носом проводя дорожку по блестящей от пота груди. Павлова обвила широкую спину руками и сместилась от центра кровати к краю, укладывая его рядом, поворачивая голову и не переставая мечтательным взглядом скользить по любимым чертам лица. «Остаться бы здесь с ним навсегда…» Но если о «навсегда» ещё можно было наивно помечтать — в ближайшее время их ждала ответственность в виде, очевидно, возвращающихся с прогулки Маши и Джорджа. В молчании прижимаясь друг к другу, Ирина и Геннадий сейчас делили одну надежду: только бы члены семьи не стояли уже под дверью. Потому что торопливо покидать постель и упражняться в абсурде объяснений-сказок не хотелось никому. ***Они успели. Почти: до того, как в дверном замке загремел ключ, вернули себе более-менее первоначальный и порядочный вид, сообразили на столе новую приличную сервировку и устранили следы одной в спешке разбитой тарелки. На счастье. Судорожно заняли стулья, переводя дыхание, и встретили пришедших невинными улыбками, будто и не разрабатывали эту спонтанную стратегию. — О… Вы ещё не поужинали? — приказав Джорджу оставаться на месте и не затаптывать квартиру, сняв кроссовки, Маша окинула взглядом супругов, больше похожих на пробежавших марафон, чем мирно отдыхающих с вечерней рутиной. С долей правды ей ответила Ирина: — Ну папа же вечно жалуется, что мы завтракаем без него и убегаем. Вот — хотя бы поужинаем вместе. Правда, увлеклась, отпила остывший чай и не смогла не скривиться — холодный напиток горчил на языке и она ненавидела этот вкус. Надеялась, что подозрительная сцена останется незамеченной. — А нас не предупредили, мы не спешили! — шутливо упрекнула их девушка. — Гуляли, гуляли, бродили… Хорошо так — и дождь прекратился. — Это я позвонил в небесную канцелярию, — подключился к разговору Кривицкий. — Я так и поняла, — Маша усмехнулась и подхватила кружащего у ног пса на руки. — Ну… Мы тогда пошли мыться и переодеваться, а вы нас ждёте? — Ждём, — Геннадий моргнул в подтверждение слов. — Не скучайте, в этот раз мы быстро. Как только девушка скрылась за дверью ванной, он беззвучно рассмеялся в свою ладонь. Снова её «не скучайте». Она же издевалась над ним завуалированно и изощрённо — и была права. Неужели они с Ирой были настолько плохими конспираторами? Проводив её взглядом, Павлова вернулась к мужу в не меньшем веселье, но, призвав все усилия, сделала выражение лица серьёзным: — Как ты думаешь… Много можно понять, если на тебе вывернутая наизнанку футболка, а я не могу перестать улыбаться? — Ирина присмотрелась к Геннадию, поднялась и подошла ближе, пальцами беря, оттягивая и демонстрируя ему ткань не только со швами, но и с биркой. — Мало того, что наизнанку, так ещё и задом наперёд… Помолчав несколько секунд, они захохотали синхронно и безудержно. Едва ли можно было поверить, что счастье — это рвущееся наружу сияние — способно скрыться по какому-то повелению. В эту минуту за закрытой дверью ванной комнаты, глядя в чёрные глаза-бусины и почёсывая Джорджа за ухом, чуть тише просмеялась и Маша. В огромной, шумной и дождливой весенней Москве собственным маленьким счастьем для неё оказалось счастье отца. Почему-то думая, что не были близки, что их отношения прохладны, сейчас она чувствовала, как его радости распространялись и на неё, согревали и её — даже вопреки собственному беспокоящему здоровью и прочим неурядицам. У него была Ирина Алексеевна, а у Ирины Алексеевны, без раздумий признающейся о том, кто на самом деле её самый родной человек, — он. Они были теми половинами единого целого, о которых вечно слагали самые трогательные и приторные сказки о любви. Но они были не из сказок — наяву. И не с приторностью фантазии, а с рушащей стереотипы реальности нежной силой. С нечеловеческим героизмом преодолевали все мрачные испытания, удивляли не тронутой годами и цинизмом жизни чувственностью, восхищали тем, как смотрели друг на друга и не видели ни подобравшейся старости, ни усталости, ни безрадостных перемен — только красоту, любовь и целый мир, заключённый в одного выбранного сердцем человека. И Маша восхищалась. Несмотря на воспитанный жизнью скептицизм, хотела равняться. Хотела верить, что повезло не только отцу и его Ирине Алексеевне. Повезёт и ей — просто всему своё время.