Часть 3

Однажды, жарким летним днем, когда всем остальным уже раздали задания, он и Девушка в перчатках сидели на лестнице, у входа в дом мэра. Оба лелеяли надежду на то, Что все дела на сегодня уже разошлись и для них ничего не останется. Было знойно, и работать страшно не хотелось. Болтали ни о чем, разные случаи, да и простые факты из недолгих жизней обоих в беседе сливались в единую цепочку, наличие которой, конечно же, и свидетельствовало о том, что у них "много общего". Цепочка потихоньку росла, появлялись новые звенья, и у него крепло ощущение, что ни с кем, никогда в своей жизни он не достигал такого взаимопонимания. Он и не замечал, или не хотел замечать, что девушка в перчатках мысленно была гдето далеко-далеко. Она же этого и не скрывала. переводила тему разговора то и дело на свои личные взаимотношения с кем то, свои любовные переживания о ком-то другом, не о нем, хихикала, говоря некоторые вещи, вводившие его в ступор и оцепенение своей внезапной откровенностью. Откровенность, точнее то, что она означала, тоже предназначалось не ему. Потом затухшая вдруг цепь взаимного опыта и переживаний вновь оживала, и разговор поворачивал в дружественную сторону... Он чаще слушал, она говорила... голос у нее был высокий и глубокий, чистый и легкой хрипотцой, появлявшейся, гостившей, и уезжавшей восвояси... И смех у нее был высокий и звонкий... Сильный и увлекающий... Но при этом не русалочий, такой родной, простой и человеческий... Он даже и не думал, что так же она могла говорить с кем угодно, что с легкостью достигала взаимопонимания практически с любым человеком ( хотя сама говорила, что у нее очень сложный характер. Он, в свою очередь говорил что и у него характер непростой, что с ним трудно ужиться, она кивала, с ней тоже трудно, вот и еще одно совпадение... ). Он не хотел думать о том, что этот рабочий день кончится, и он пойдет в свою тесную мастерскую, ковыряться в механизме, в котором ничего не понимает, а она отправится осуществлять все то алое и душное, о чем говорила ему как бы стесняясь и хихикая... он все слушал ее и, конечно, был счастлив. Он всегда был счастлив, когда она рядом... ...Сначала та девица, с которой рыжий шел домой дольше, ушла из их группы ни с кем не прощаясь. Хотя, нет, еще когда она была где-то рядом, их внезапный союз с Рыжим ввел его в состояние легкого шока. Он никогда в своей жизни не подумал бы, что такая интеллегентная девушка, какой он считал девицу, может найти что-то общее с типом, наподобие Рыжего. В результате потом, когда эта милейшая особа уже растворилась в воздухе, он с Рыжим даже подружился, насколько может подружиться с кем-то одиночка, такой как он. А тогда же он просто погружался в книгу в те немногие свободные минутки, которые выпадали им между заданиями. С особенным рвением вгрызался он в книгу, если рядом находились эта девица и Рыжий. Неважно в какую. Их у него много, этих книг. Его частенько ( правда-правда! ) куда-нибудь звали. Он все отказывался, как бы давая понять, что чтение ему намного интереснее, чем эти их низменные, банальные развлечения. И ведь не кривил душей! Он иногда, поддаваясь нарциссизму, говорил себе что и мыслит, и чувствует иначе, чем они все, поэтому их простенькие радости не производят на него никакого эффекта. И снова погружался в чтение, заслужив тем самым звание почетного буки. Иногда же, в последнее время от чего-то все чаще, он корил себя в ином: во всех художественных книгах, которые он прочитал, ( а читал он не только творения ученых мужей, необходимые для сбора аппарата, и не только пространные изречения тех, кто уже искал Город Воздух но не нашел. Он частенько, особенно в это пресловутое последнее время, то есть перед этим летом, занимал себя больше художественной литературой, особенно если в ней автор, в порыве понимания, описывал ситуацию, которую он считал близкой к той, что возникла между ним и Девушкой в перчатках ). В этих книгах эмоции свои герои ( и их авторы! ) описывали самыми изощренными способами - один, например, буквально сгорал от эмоций, другой же наоборот обратился в лед в надежде что его кто-то отогреет. Кто-то из них чувствовал себя нежным цветком ( особенно если автором была дама преклонных лет ), кто-то возвышался над другими как могучий несокрушимый утес ( автором и тут могла быть дама преклонных лет, но с большим жизненным опытом ). Его же чувство ( он запретил себе говорить слово "любовь" - оно слишком часто упоминалось в романах, как не менее часто в разговорах Девушки в перчатках с ее подругами, и в его присутствии, упоминались некие "серьезные отношения" - вещь явно больше умозрительная, чем реальная ) было банально - это был кинжал, который вкрадчиво начал входить в первый день их знакомства в его грудь ( не в сердце! не путать! ), а теперь сидел там, в груди, вместе с рукоятью, и явно, время от времени, продолжал свой путь по прямой. Ну что тут скажешь? Банально, обыденно, почти каждый влюбленный ( а он был влюблен, это точно установлено. ) хватается за сердце или за грудь чтобы продемонстрировать свои чувства. Он мог бы схватиться за что-нибудь другое! Но он четко ощущал как кто-то вгрызается ему в грудь, чуть повыше солнечного сплетения, когда, например, она начинала говорить о своих нтимных отношениях с кем-то ему ( зачем?! ). И этот дурацкий, простенький кинжал начинал елозить в своей обыденной, одомашненной ранке. Сначала, в первый год их знакомства, Девушка в перчатках относилась к нему очень холодно. На любые вопросы отвечала коротко, и тем самым тоном, который не оставлял ни малейшего желания продолжать разговор. Пару раз даже громко и в простых словах рекомендовала ему отойти от нее и больше не подходить; это было так неожиданно, что даже и не обидно - ведь он просто проходил мимо, да и разговаривал совсем с другим человеком. Но эта, как ему казалось, несправедливая ситуация продлилась недолго. Как-то раз, в очередной перерыв, он читал очень интересную книгу ( и не менее страшную ). Он сидел на подоконнике и читал, она поставила свою сумочку ( с которой, похоже, была не разделима ) на соседний и, не отрываясь от поисков чего-то-там-на-дне, довольно приветливо спросила: - Чего читаешь? Он поднял книгу на высоту ее лица и показал в ответ обложку. - А-а... Я его читала. Прошлым летом, взахлеб. Подержи, пожалуйста. Она протянула ему небольшую книжицу. - Это моя записная книжка, - пояснила Девушка в перчатках. - Ничего особенного, можешь полистать, если хочешь... - Хорошо, - ответил он, как ему показалось очень иронично. От пролистывания записной книжки он действительно не отказался. Впечатления от этого он запомнил на долго. Книжка напоминала "проэктик" ребенка, такой, к которому долго готовятся, подбирая цветные карандаши ( ведь делать для себя, не для кого-то! ), но потом что-то срывается, ставится клякса например, и становится страшно обидно за подготовку к такому-то проэкту века. Такое он видел, в свое время у маленьких школьниц, которые украшают орнаментом тетради по математике. Только вместо чисел - цифры номеров телефонов и адресов. А вместо орнамента на титульном листе довольно циничные, в своей наивной искренности, цветные кружочки, и приписки к ним - их было около десятка, но он запомнил только две - телефон бывшего парня, телефон нового парня. Книжку он тут же вернул. Среди прочих записей ему встретилось и название одного ансамбля - оно породило, конечно, целую дискуссию, - и знакомство продолжилось. За какие-то несколько дней ( эти прекрасные дни ранней весны, когда снег в городе еще не сошел, но уже дует свежий, влажный весенний ветер, какой бывает только в северных городах после долгой холодной зимы! ) их контакт заметно окреп, они словно сверяли свои вкусы и предпочтения в легких, непринужденных разговорах; еще она, шутки ради, глотнула раствора медного купороса, и он уже был готов строить из себя заботливого папашу. Обменялись книгами ( на время ) того же автора, которого он читал сидя на подоконнике, а она каким-то прошлым летом. В один ужасный день он, как всегда, наводя на себя хаотический лоск свободного и никем не понятого художника, демонстрировал кому-то из начальства мэрии свою нелюбовь ко всякого рода бумажкам, в лице вечно забываемого им пропуска. Она тихо стояла у того же подоконника ( ну, может, и не у того же, но этот подоконник был где-то рядом с предыдущим ), хмурая и печальная. Севшим голосом она подозвала его к себе; он, конечно же, перешел на светский треп, сказав, что новая книжка, которую он ей принес, будет уж точно пострашней прежней. - Хватит с меня ужасов, - тихо сказала Девушка в перчатках и поведала ему о том, что случилось вчера. Книжками больше не менялись... Только в той книге, что он давал ей почитать, была одна сценка... Такая, что то, что было в ней описано... не разрешали никакие законы... Они тогда отлынивали от общей работы и потихоньку беседовали о повестях того автора. Он предложил ей несколько его книг на выбор, и она почему-то выбрала только одну. Он тут же сообщил ей о наличии в книге сцены, о которой у любой девушки тут же пропадет желание ее читать. - Да нормально, - сказала она. И судя по тому, о чем она говорила в дальнейшем, подобное действительно для нее было нормально. - А что, я часто бывала на похоронах, - холодно попыталась ее успокоить молчаливая танцорка, которая шепталась ( а чаще слушала ) с Девушкой в перчатках и Маленькой. - Это не так уж и страшно. Было это в тот ужасный день, когда Она раз и навсегда решила отказаться от ужасов... В то день, уже после нескольких слезинок, соскочивших с ее ресниц, после прикосновения к руке, с ним случилось то, чего не случалось до этого никогда. Она часто двигалась стремительно, и на этот раз подбежала к столу одного из чиновников и встала рядом с ним. Воздух, окружавший ее, по инерции двинулся дальше и обнял его. Ее запах был тем, что заставило его наконец понять - он влюблен ( Как банально звучит! Но что поделать, из песни слова не выкинешь, к тому же то, что с человеком случилось в первый раз никак не может считаться им банальным. )! Это было просто и естественно, это вдруг так захватило все его существо, сам факт того, что и он может быть влюблен - поразил его до самых глубин. Но наконец все в нем согласилось с этим событием, и он поновому взглянул на мир и на себя. И на свой аппарат, который терпеливо дожидался его каждый вечер в гараже. Это событие помогло ему, наконец, внимательнее взглянуть на ту, которая так неожиданно прокралась в него, попытался понять, какой же она была, его Девушка в перчатках... Прежде всего, она не была бы Девушкой в перчатках, если бы не носила перчаток - так она скрывала свои руки, которых ужасно стеснялась. - В семье говорят, что руки мне достались от дедушки, - смущенно заметила она как-то раз, когда они целый день ( Целый День! ) вместе работали над чем-то. Неважно над чем. Он взгляну на ее ладони - ту их сторону, которую частенько называли тыльной, покрывало что-то, что напоминало ему румянец. У меня так с детства, просто ужас. Перчатки, дура, сегодня дома забыла. - Да ладно тебе на себя наговаривать, у тебя красивые руки, - сказал он, и сказал это искренне: ему захотелось вдруг взять ее ладони в свои и погреть - ее ладошки покрывали сейчас сеточки сосудов, видно было что она замерзла. - Давай уберу эти книги, еще упадут на тебя, - произнес он. В шутку она построили башню из книг, и она теперь угрожающе раскачивалась. Девушка в перчатках мимолетно, или даже боковым зрением взглянула в его лицо и, не найдя в его глазах отвращения, позволила ему в этот день смотреть на свои руки. Но было так только в этот день, больше она перчаток не забывала. Она была молода и грациозна, и женщина еще только прорывалась через нее, чаще она веля себя как настоящий подросток - смеялась, и смех этот был искренен, не жеманен и не глуп, как у размалеванных дамочек. Во всех ее движениях, во взгляде, в улыбке были какие-то лисьи повадки - лукаво она прищуривалась, когда смотрела на него, словно боялась в ответ получить взгляд полный отвращения или ненависти. Она вообще тянулась к людям, легко, даже очень легко заводила новые знакомства, со всеми была иронична, но естественна, с любым могла поговорить по душам - это, видимо, и ввело в заблуждение юного аэронавта... Он знал что и в семье у нее, и в ее личной жизни, о которой она временами так любила рассказать, все очень, не по-подростковому сложно; может именно по-этому в разговоре по душам она могла задеть в человеке те нотки, которые прочие люди неспособны были и разглядеть... В нем вот задела... Этот летний день, который он провел с ней на лестнице, так и не дождавшись от мэра никакого задания, он и в последствии вспоминал как череду своих воспоминаний и ощущений. Он все ждал, когда подует ветерок и принесет ему близкий аромат той, кого он робко, в душе, называл любимой; и воздух двинулся - взметнул в себя кипу каких-то листков бумаги, беспризорно гулявших по улицам.