Глава 4 (ч.2)

Проснувшись утром, я долго и с удовольствием плескался в ледяной воде ручья, потом не спеша приготовил завтрак и сварил кофе. Было свежо и солнечно, вовсю щебетали пичуги, и меня переполняла бодрая, кипучая радость — радость десятилетнего мальчишки в первый день каникул. Я натянул нос горожанам, улизнул от толпы линчевателей целым и невредимым, но самое главное — теперь я был по-настоящему свободен. Ненавистный маршальский значок больше не отравлял мне жизнь. Я снова был вне закона, я снова был самим собой. И я снова мог играть по собственным правилам. — Маршал из меня получился так себе, — сказал я чубарому, набрасывая на него сначала подседельную попону, а потом седло. — Никакого уважения от гражданских. Не пора ли Финнегану вернуться к тому, что он умеет лучше всего? Уверен, люди это мигом оценят. Чубарый благоразумно не стал спорить. Я забрался в седло и начал спускаться с холма вниз, в долину Солти-Спрингса. Для начала я собирался немного поразведать обстановку, не выставляя себя напоказ, и двигался осторожно, не по дороге, а вдоль нее, по балкам и лощинам, избегая открытых мест. Поэтому одинокого всадника, пересекающего широкий луг, я заметил издалека и на всякий случай отъехал за пышную купу ивовых кустов. Если вчерашняя поздравительная команда обыскала дом, прежде чем его поджигать — или хотя бы после того, как он догорел, — то они не могли не знать, что мне удалось улизнуть. А это означало, что меня должны искать. Но приглядевшись, я понял, что всадник никак не может быть гонцом или разведчиком. Это была женщина, причем сидела она боком, по-дамски, что в наших местах встречается нечасто: в ковбойских краях прекрасный пол предпочитает мужские седла, которые куда удобней, безопасней и к тому же дешевле женских, а вместо длинных узких амазонок надевает широкие юбки-брюки. Все так же прячась за деревьями, я подъехал немного ближе. Всадница прекрасно держалась в седле и была, если судить по ее фигуре, довольно молода. Она сидела на небольшой рыжей лошадке, шедшей легким кентером, и я залюбовался тем, как изящно покачивается в такт ровному бегу лошади ее прямая спина, но тут вдруг что-то случилось. Девушку сначала резко тряхнуло вперед, на лошадиную шею, а потом она полетела на землю вместе с седлом. Видимо, лопнула подпруга. Девушка, судя по всему, действительно была опытной всадницей: не растерявшись, она успела бросить стремя, прижала руки к телу и упала на левый бок. Почти сразу же она вскочила на ноги и побежала вслед за лошадью, пытаясь поймать ее за повод. Но та, почуяв неожиданную свободу, припустила вперед бешеным карьером так, что только хвост мелькал. Девушка в бессилии всплеснула руками и принялась отряхивать юбку. Какое-то время она беспомощно оглядывалась по сторонам, потом решительно вздернула подбородок и целеустремленно зашагала через луг, явно намереваясь добраться до города пешком. Я невольно следил за ней взглядом. Внезапно она встала как вкопанная и испуганно прижала ладони ко рту. С противоположного края луга, где паслось небольшое стадо, обманчиво-неторопливой рысцой к ней направлялся крупный черный бык. И, судя по его опущенной голове, намерения у него были самые кровожадные. Девушка развернулась и бросилась бежать в сторону деревьев. Бык припустил быстрее. Расстояние между ними сокращалось на глазах, и я понял, что без моего вмешательства здесь не обойдется. Пришпорив чубарого, я выехал из своего убежища и поскакал наперерез быку. К моему счастью, чубарый, не отличавшийся ни скоростью, ни особенным умом, оказался приучен работать со стадом и не испугался летевшей на него горы мяса. А вот бык, завидев меня, резко осадил бег: если двуногие были для него законной добычей, то к всадникам он, как и всякий рогатый скот в ковбойских краях, питал врожденное уважение. Я поскакал галопом прямо на него, замахал шляпой и пронзительно заулюлюкал, потом сделал вид, что снимаю с седла веревку. Бык, вероятно зная по опыту, что веревка в руках ковбоя ни к чему хорошему привести не может, развернулся на месте и тяжелыми прыжками помчался прочь, высоко задрав хвост. На то, чтобы поймать рыжую кобылку, у меня ушло минут десять. Ей хотелось бегать, и она была гораздо резвей моего чубарого. Но когда веревочная петля наконец легла ей на шею, она немедленно встала как вкопанная и мгновенно преобразилась из свободолюбивого дикого мустанга в послушную и смирную лошадку. Я подъехал к девушке, спешился, отвязал и смотал веревку. — Спасибо вам, — сказала она, улыбаясь. Ей было, наверное, около двадцати лет. У нее были пепельные волосы, выбивающиеся локонами из-под шляпки, темно-серые глаза, которые глядели прямо и бесстрашно, молочно-белая кожа и густые пушистые ресницы. — Вы меня спасли. Я страшно перепугалась. Она не выглядела напуганной, и я подумал, что она преувеличивает, чтобы сделать мне приятное. — Пустяки, мэм, — ответил я так вежливо, как только мог. — Давайте поглядим, что там с вашим седлом. Осмотр седла показал, что подпруга цела, чего нельзя было сказать о державшем ее латиго. — Седло не мое, — сказала девушка. — И лошадь тоже. Я взяла их напрокат. В Доусоне. — Вы из Доусона? — Нет, я живу в Солти-Спрингсе. — Я вас там никогда не видел, — не подумав, произнес я. Девушка рассмеялась. — Я живу в нем всю жизнь. Меня все знают. И я знаю всех. Кроме вас. Вы приехали недавно? Я кашлянул. Представляться мне по понятным причинам не хотелось. — Да. Три недели назад. — Понятно. Я была в отъезде целый месяц. Ужасно соскучилась по дому. Не смогла даже дождаться дилижанса — оставила багаж на станции, а сама взяла лошадь и помчалась скорее домой. Вы видели, чем это закончилось. — Того человека, что подсунул вам такое седло, следовало бы высечь кнутом, а потом привязать к муравейнику. Смотрите. Я продемонстрировал ей порванное латиго, потом указал на державшую его пряжку, грубо выкованную, с неровной поверхностью. — Видите, это место должно быть абсолютно гладким, а оно шершавое, как напильник. В конце концов оно просто перепилило этот несчастный ремень. Если у вас есть отец, брат или жених, пускай навестят в Доусоне прокатчика сбруи и потолкуют с ним по-мужски. Вы могли погибнуть по его милости. Это просто счастливый случай, что латиго лопнуло здесь, на лугу, где мягкая трава и нет камней. — Я обязательно передам им. — В глазах девушки заиграли смешинки. — Как только доберусь до дома. Спасибо, что поймали мою лошадь. Она подобрала повод и протянула мне руку, обтянутую лайковой перчаткой. Я осторожно пожал ее. — Вы что же, действительно собираетесь идти домой пешком? — Здесь всего пять миль. Пустяки. — А без седла вы ехать не можете? — Могу. Но не в этом наряде. Я немного подумал, набросил попонку на рыжую лошадь, положил сверху седло и, вынув из брюк ремень, продел его в пряжку. — На пять миль этого должно хватить, — пояснил я, затягивая импровизированное латиго. — Кожа крепкая, думаю, выдержит. Только не пускайте лошадь в галоп, идите шагом. Давайте я вас подсажу. Я соединил ладони в замок и подставил под ее ножку. Она легко взобралась в седло, подобрала повод и кивнула мне в знак благодарности. Кобыла, почувствовав на себе всадницу, начала нетерпеливо перебирать ногами — очевидно, она недостаточно набегалась. — Нет, так не пойдет. — Я забрался в седло и перехватил у девушки повод. — Пожалуй, я провожу вас. Пускай ваша красотка немного успокоится в компании моего чубарого. Его душевного равновесия хватит на целый табун. Девушка кивнула, и мы поехали бок о бок. — Как его зовут? — Никак. Просто чубарый. — А вас? Я помедлил. — Патрик. — Патрик, а дальше? — Просто Патрик. Она рассмеялась. — В таком случае, я просто Аманда. Рада познакомиться с вами, Патрик. — И я рад, — искренне отозвался я. Какое-то время мы ехали молча. Я исподтишка разглядывал ее лицо. На ее губах играла легкая солнечная улыбка, а глаза были мечтательно затуманены предвкушением скорой встречи с домом, с родными и друзьями. Интересно, сколько из них было во вчерашней толпе линчевателей? — Вчера была гроза? — вдруг спросила девушка. Я вздрогнул от неожиданности. — Что? Она взмахнула рукой, указывая на склон холма справа от дороги. Между деревьями можно было различить силуэт обугленного сруба, над которым еще вились сизоватые струйки дыма. — Это заброшенная хижина мистера Паркера. Смотрите, сгорела совсем недавно. В нее ударила молния? Я молча покачал головой. — Как странно... — протянула она. — Ведь там никто не жил, почему же она тогда сгорела? Я не ответил. Мы проехали еще немного вперед, и когда пепелище показалось из-за деревьев целиком, она вскрикнула и прижала ладони ко рту. — Смотрите! Там... там... Какой ужас! Я проследил за ее взглядом и, к своему изумлению, увидел, что на ветке сосны, растущей в дюжине ярдов перед тем, что когда-то было моим домом, болтается человеческое тело. Я вытаращил глаза. Первой моей мыслью было, что добрые горожане Солти-Спрингса умудрились вздернуть вместо меня какого-то некстати подвернувшегося бедолагу. Но уже в следующее мгновение я сообразил, в чем дело, и рассмеялся: — Не переживайте так, мэм. Это же просто чучело! — Чу... чучело? — глухо переспросила она. — Ну да. Просто рубашка и брюки, набитые соломой. И куль тряпок вместо головы. Знаете, так иногда делают, когда хотят... намекнуть человеку, что он неправ. Она неверяще смотрела мне в лицо огромными глазами. — И вы находите это смешным? Это... по-вашему, забавная шутка? Шутить, угрожая убийством — мерзким, жестоким, трусливым убийством? — Леди, вы ведь не знаете, что натворил этот человек, — примирительно произнес я. — Вполне может быть, что он это заслужил. — Заслужил? Какой-нибудь несчастный скваттер, вся вина которого в том, что он поселился на ничейной земле? Как вы можете так говорить? Как вы можете! Она говорила с жаром, и в красивых серых глазах сверкали самые настоящие молнии. Я кашлянул. — Но это был не скваттер, мэм. И уверяю вас, вашего заступничества он не стоит. — Вот как? — Если бы взгляды могли испепелять, от меня бы осталась лишь жалкая кучка золы. — Да. Если бы вы знали, о ком идет речь, вы бы... — Какая разница, о ком! Да будь это хоть сам Финнеган, все равно суд Линча — это мерзко, подло, отвратительно! И вы защищаете этих людей! Признайтесь честно — вы один из них? Вы помогали жечь дом, вешать эту омерзительную куклу? Вы были там, верно? Я опешил. — Нет, мэм, уверяю вас, вы ошибаетесь! Я не имею к этому никакого отношения. То есть... не то чтобы совсем никакого... Я там действительно был. Но... — Вы были там, — с невыразимым отвращением и презрением произнесла девушка. — И вы еще пытаетесь оправдываться. Вы омерзительны. Дайте сюда повод! Мне противно находиться рядом с вами. Она сделала попытку вырвать поводья своей лошадки у меня из рук. — Погодите, леди. Смотрите, она опять начинает нервничать. Вы не удержите ее от галопа. — Немедленно отдайте повод! — Убери от нее руки, Финнеган! Я вихрем обернулся на оклик, успев заметить, как потрясенно распахиваются серые глаза девушки и как гнев в них сменяется совсем детским испугом. Меня держал на мушке тот самый парень, что взял первый приз на состязаниях по стрельбе, — Пит Льюис. Позади него маячило еще несколько всадников, и я мысленно чертыхнулся, проклиная собственную беспечность. Как можно было подпустить их так близко! Льюис был единственным, кто держал оружие наизготовку — остальные, судя по всему, опасались задеть девушку. Его лицо было бледным от бешенства, а губы сжались в тонкую нитку и слегка подрагивали, и я понял, что в таком состоянии этот парень при всем своем мастерстве попадет куда угодно, только не туда, куда целится. Крутанувшись в седле, я хорошенько стегнул хлыстом рыжую кобылу: даже если ее хозяйке придется еще разок полетать с седла, по крайней мере, она не окажется на пути у шальной пули. Кобыла припустила галопом, и лицо Льюиса осветилось хищной радостью. — Получи, Финнеган! — ликующе выкрикнул он, нажимая на спуск. — Безмозглый щенок! — рявкнул я, выдергивая револьвер, и мои слова оказались заглушены грохотом сразу двух выстрелов. Мой прозвучал на долю секунды раньше и сбил ему прицел: пуля Льюиса просвистела рядом с моим ухом, а сам он со стоном схватился за правое плечо. — Питер! — раздался отчаянный женский крик. — Питер Льюис! Рыжая молния мелькнула перед моими глазами — Аманда во весь опор подлетела к раненому юноше и обняла его, закрывая собой от пуль. Я опустил револьвер. Эти двое голубков перегородили линию выстрела остальному отряду, и я, решив не испытывать судьбу дальше, развернул коня и как следует всадил шпоры в его бока. Если бы подо мной была моя Сэнди, я бы оторвался от преследователей за считанные минуты. Но чубарый, заурядный по всем статьям конь, сильно уступал в скорости их первоклассным верховым лошадям, и когда изначальное замешательство прошло, они стали быстро меня нагонять. Пули с противным повизгивающим жужжанием проносились в неприятной близости от моей головы. Я сделал пару выстрелов через плечо наугад, без особого эффекта, и сосредоточился на том, чтобы не дать им взять меня в клещи. Местность здесь была неровная, и это играло мне на руку. Я лавировал, петляя как заяц между крупными валунами, густыми переплетениями ивовых кустов, узкими глубокими оврагами и ежесекундно ожидая, что чубарый споткнется и полетит на землю, но стук копыт за спиной, лишь иногда немного приотставая, вскоре вновь нагонял меня, постепенно сокращая расстояние. Очередная пуля расплющилась о камень в двух футах от моей головы, и мне в лицо брызнуло мелкой гранитной крошкой. Я понял, что добраться до леса раньше, чем меня изрешетят, я не успею. Я повернул чубарого вправо, туда, где виднелось просторное открытое место — широкий и ровный луг. Чубарый пошел немного резвее, зато лошади преследователей словно отрастили крылья. Я понимал, что через какие-то секунды они нагонят меня, но приходилось рискнуть — в запасе у меня оставался только старый трюк, который я когда-то очень давно пробовал с Сэнди. Удостоверившись, что впереди нет никаких препятствий, которые могли бы заставить чубарого отклониться от прямой или сбиться с такта, я намотал поводья на рожок и крутанулся в седле, разворачиваясь лицом к хвосту. Чубарый даже ухом не повел, как будто на нем каждый день ездили задом наперед. Я удовлетворенно хмыкнул — теперь противник был у меня как на ладони. Приноровившись к ходу коня — галоп у чубарого был если и не особо резвый, то, по крайней мере, очень ровный, — я сделал два быстрых выстрела подряд, отбивая курок левой рукой. Сразу двое из преследователей лишились шляп, а с ними и интереса к продолжению погони. Третий вырвался было вперед, но увидев, как я опять вскидываю револьвер и беру на прицел уже лично его, резко натянул повод. Коротко рассмеявшись, я выстрелил снова, на этот раз в землю прямо под ногами его коня, выбив фонтанчик пыли. Конь встал на свечку, молотя воздух копытами, его всадник не без труда удержался в седле, выронив при этом винтовку. Это оказалось последней каплей — отряд дрогнул, смял движение и начал разворачивать лошадей. Удостоверившись, что преследователи в полном составе обратились в бегство, я повернулся в седле и натянул повод, переводя чубарого на рысь, а затем и на шаг. Его бока, влажные от пота, ходили ходуном. Я подался вперед, привстав в стременах, и одобрительно похлопал его по шее. — С боевым крещением тебя, дружище. Теперь ты настоящий разбойничий конь. То ли еще будет! О том, что происходило в это время в оставленном мной Солти-Спрингсе, я узнал значительно позже.