Хвост

Питер никогда не думал, что проведет столько лет в теле крысы. Первые месяцы он ждал, что Темный Лорд найдет его. Потом надеялся, что его разыщут авроры. Еще позже мечтал, чтобы кто-нибудь просто раздавил его, приняв за обычного грызуна. Но ничего не происходило. Время тянулось нестерпимо медленно. Сначала он жил у Перси — правильного, занудного, с не по годам взрослым выражением лица. Перси был чересчур серьезен даже для ребенка, с ним было скучно, но безопасно. А потом случился Рон. Рональд Уизли был настоящим ребенком: шумным, неуклюжим, с тысячей амбиций, которые он сам не знал, как реализовать. Он привык к этому уюту, к беззаботному хаосу норы Уизли, к громкому смеху детей, к запаху пирогов миссис Уизли. Он привык к ласковым рукам Перси, к неосторожным, но полным любви объятиям Рона. К тому, что его кормили, гладили, говорили с ним, как с родным. Он привык быть Коростой. Он уже 11 лет жил в этом доме, прячась за безобидной крысиными глазами, наблюдая за чужой жизнью. И эти 11 лет научили его главному — у него больше нет себя. Нет Питера Петтигрю. Есть только Короста. По ночам, когда Нора затихала, когда детский смех сменялся размеренным дыханием спящих, когда мир погружался в тишину, он снова становился Питером. Тогда память подкидывала ему обрывки прошлого. Питер был невзрачным мальчишкой с круглым лицом и избыточным весом, который старался стать тенью, чтобы его никто не замечал. Он боялся Хогвартса, боялся всего нового, но больше всего боялся остаться один. Он был трусом, поэтому когда шляпа крикнула: "Гриффиндор!", он удивился — Питер не чувствовал себя храбрым. Он слез с табурета и поспешил к гриффиндорскому столу, опустив голову, будто надеялся стать невидимым. Повсюду раздавались крики, аплодисменты, звон столовых приборов, но он слышал лишь учащенный стук собственного сердца. Едва он сел, как рядом плюхнулся долговязый мальчишка с очками, растрепанными волосами и широкой улыбкой на лице. — Ну, это было очевидно, — сказал он с довольным видом, накладывая себе картошки. — Что? — растерялся Питер. — Гриффиндор, конечно! — Мальчишка ухмыльнулся. — Я Джеймс, Джеймс Поттер. Питер знал, кто такой Джеймс Поттер. В поезде его имя звучало чаще, чем названия предметов, которые им предстояло изучать. «Лучший на метле», «настоящий Поттер», «он уже умеет накладывать чары». Питер понятия не имел, откуда у людей столько уверенности, но сам он рядом с этим мальчишкой почувствовал себя еще меньше. Рядом с Джеймсом сел другой мальчик — с благородными чертами лица, ленивой усмешкой и надменным видом. Его черные волосы падали на лицо так естественно, будто подчинялись только ему. — Сириус Блэк, — представился он. Питер вздрогнул. Блэк. Он слышал о них. Ужасная, злая, чистокровная семья. Джеймс вдруг дернул его за мантию: — Смотри, вот этот парень — в поезде сидел в купе один, все читал. Питер проследил за его взглядом и увидел худого мальчишку с шрамом на пол лица и светлыми волосами. — Как думаешь, он говорит? — Я слышу вас, — вздохнул мальчик, подходя ближе. — Ремус Люпин. — Гриффиндор! — воскликнул Джеймс, хлопая его по плечу. Питер так и не понял, когда они стали друзьями. Все произошло само собой, естественно, как дыхание. Джеймс был центром вселенной — солнечным светом, который привлекал к себе всех вокруг. Он говорил громко, смеялся еще громче, а если что-то шло не так, просто делал вид, что так и было задумано. Сириус был вихрем хаоса — дерзким, непокорным, свободным. Он не просто был умен, он был опасно умен. И он знал это. Ремус был тенью — молчаливой, наблюдательной. Но когда он говорил, даже Джеймс замолкал, потому что его слова всегда имели вес. А Питер…Питер тянулся за ними, цеплялся за их дружбу, как тонущий за спасательный круг. Он смеялся их шуткам, выполнял поручения, прятался за их спинами в моменты опасности. Они звали его «Пит», взъерошивали ему волосы, учили заклинаниям, давали переписывать эссе. Иногда он думал, что это и есть дружба. Иногда ему казалось, что он просто удобный. Но, черт возьми, он был частью их компании.  Он был одним из мародеров. Питер наблюдал за Роном из-под складок старого покрывала, свернувшись клубком в углу комнаты, стараясь не шевелиться. Он уже давно научился быть тенью, не привлекать внимания, не мешать. Рон сидел на кровати, ссутулившись, и неуверенно теребил мантию, которую ему передал Перси. Вещь была поношенной, с немного вытертыми рукавами и слегка растянутым воротником, но он не жаловался. Рон редко жаловался вслух, но Питер чувствовал, как тяжело мальчику носить груз семейных ожиданий. В доме Уизли каждый имел свою роль. Билл — первопроходец, гениальный старший брат. Чарли — бесстрашный укротитель драконов. Перси — гордый отличник, почти уже взрослый. Фред и Джордж — прирожденные хулиганы, которые переворачивали дом вверх дном, но при этом всегда сияли в центре внимания. Джинни — единственная девочка, любимица родителей. А Рон… Рон чувствовал, что он просто «еще один Уизли». Обычный, ничем не примечательный. — Ты чего такой? — спросил его Фред, появляясь в дверях. — Ага, разве не рад, что едешь в Хогвартс? — подхватил Джордж. Рон поднял голову и попытался изобразить бодрость, но Питер видел, как он сжал кулаки. — Рад, — пробормотал он. — Ну-ну. Только не забудь попросить у шляпы распределить тебя в Гриффиндор. А то вдруг она решит, что ты больше похож на слизеринца? Рон побледнел. — Не смешно, — пробормотал он, но братья уже выскочили за дверь, хохоча. Питер уловил, как он нервно сглотнул, еще раз оглядел свою старую мантию и тихо выдохнул. На вокзале Кингс-Кросс было шумно. Люди сновали туда-сюда, перекрикивая друг друга, таща тяжелые сундуки и клети с совами. Рон шел следом за родителями, все еще держа в руках потертый чемодан. Питер слышал, как сердце мальчика бешено колотится. Он боялся. Боялся не оправдать надежд. Боялся, что не попадет в Гриффиндор. Боялся, что останется никем. Но когда он увидел поезд, его глаза на секунду загорелись. Хогвартс ждал его. Внутри поезда было еще шумнее, чем на платформе. Ученики сновали по узкому проходу, смеясь, переговариваясь, наполняя пространство суетой и радостью. В воздухе пахло теплым деревом, пылью и сладостями, которые продавала проходившая мимо тележка. Рон нервно огляделся, сжимая в руках старый чемодан. Он толкнул первую попавшуюся дверь купе и с облегчением увидел, что внутри никого нет. Быстро задвинув за собой дверь, он плюхнулся на мягкое сиденье, бросив чемодан рядом. Питер чувствовал, как мальчик выдохнул, немного расслабившись. Здесь, вдали от братьев, от ожиданий, от шума и взглядов, он мог хотя бы на несколько минут побыть просто собой. Но одиночество длилось недолго. Дверь купе снова открылась, и в проеме показался мальчишка — худощавый, в просторной одежде, с неуложенными черными волосами и круглыми очками. Питер замер. Глаза Лили. Лицо Джеймса. Он не мог дышать. Словно кто-то силой вытащил его из тела крысы и отбросил назад, в прошлое. Гарри сел напротив Рона, улыбнулся неловко, протянул руку. — Привет, я Гарри. Гарри Поттер. И в этот момент Питер увидел будущее. Он знал, что они станут друзьями, лучшими друзьями. Он знал, что Рон будет защищать Гарри, как когда-то он сам защищал Джеймса. Что они будут смеяться, драться, попадать в переделки, стоять друг за друга горой. Как он когда-то стоял за Мародеров. — А это что? — спросил Рон, заметив шрам у Гарри. Гарри откинул челку. Молния. Питер не слышал, что он сказал. Питера отбросило в прошлое. В Годрикову Впадину. В ночь Хэллоуина. В ту самую ночь, когда он их предал. — Лили, бери Гарри! Уходи! Лили замерла лишь на секунду. Бросила взгляд на Джеймса. Всего лишь мгновение — короткое, как вдох, но Джеймс все понял. В этом взгляде было все: любовь, страх, прощание. Лили знала, что он не выйдет из этой комнаты. И он знал. Но ни один из них не сказал этого вслух. Лили развернулась и бросилась наверх, к сыну. Джеймс остался. Без палочки. Без шансов. Но он все равно выпрямился и встал между Волдемортом и своей семьей. Истинный гриффиндорец.  Воздух в комнате стал плотным, вязким, наполненным осознанием неизбежного. Вспыхнул ослепительно-зеленый свет. Джеймс рухнул на пол. Питер знал, что будет дальше. Лили прижмет Гарри к груди, заслоняя его собой. Вспыхнет еще одно зеленое сияние. И в доме воцарится пугающая, давящая пустота. А затем, в этой тишине, среди обломков, среди руин своей семьи — заплачет младенец. Питер не мог отвести взгляда от мальчишки перед собой. Гарри сидел так же, как сидел бы Джеймс: развалившись на сиденье, чуть небрежно, словно вся вселенная была создана для его удобства. Улыбался той же лукавой, открытой улыбкой, в которой всегда чувствовалась капля озорства. Даже волосы у него были такими же — непослушно взъерошенные, будто кто-то только что провел по ним ладонью. Но в то же время среди этих истинно джеймсовских черт мелькала Лили. Питер видел ее в каждом движении Гарри, в том, как он чуть склонял голову, слушая Рона, как хмурил брови, когда задумывался. Но особенно — в глазах. Эти глаза, зеленые, как омут, раз за разом врывались в его память, выдергивая его из настоящего и бросая в прошлое. «Не Гарри.» Голос Лили снова звучал у него в голове. Питер смотрел, как мальчишка и не замечает его присутствия. И когда продавщица с тележкой сладостей подошла к их купе, Гарри, не задумываясь, выкупил все угощения, увидев, как жадно на них смотрит Рон. Так бы поступил Джеймс… будь он жив. Питер понял: это его наказание. Он не должен был видеть Гарри. Не должен был находиться рядом с ним. Хвост должен был лежать в могиле вместе с ними. Но вместо этого сидел здесь, прячась под крысиным обликом, не имея даже права скорбеть. Когда поезд остановился у замка сотни детей, переполненные волнением и страхом, двинулись вперед, Питер почувствовал себя так, будто вновь переживает что-то давно забытое. Шум, восторг, трепет, который ощущаешь, впервые ступая в стены Хогвартса. Питер смотрел на Гарри. На того, кто шел с широко раскрытыми глазами, с жадным любопытством рассматривая каждую колонну, каждый витраж, каждую тень. Когда пришло время распределения, Питер замер. Гарри сел на стул, вздрогнул, когда шляпа закрыла ему глаза, и замер. Питер не слышал, что она говорила,но он видел, как Гарри стискивает кулаки, как его губы шепчут что-то отчаянное. А потом голос разнесся по Большому залу: "Гриффиндор!" А потом случился квиддич. Питер не знал, чего ожидал от первого урока полетов. Возможно, он даже надеялся, что Гарри окажется неловким и неуклюжим, как сам Питер в свои одиннадцать лет. Но стоило мальчишке оттолкнуться от земли, как Питер понял — он не просто летает. Он парит, он сливается с ветром, он живет в воздухе, как будто и не создан для земли. Как Джеймс. В тот день, когда профессор Макгонагалл вывела Гарри с поля, Питер затаил дыхание. А когда вернулся Рон — сияющий, возбуждённый — и объявил, что Гарри стал самым молодым ловцом за столетие, Питер почувствовал, как его крысиное сердце сжалось. Той же осенью он увидел, как Гарри поймал снитч в своем первом матче. Это было чистое волшебство. В тот день вся Гриффиндорская башня пела его имя. Его друзья смеялись, хлопали его по спине, устраивали ему пир из награбленных в кухне сладостей. Гарри был ребенком, который только-только начинал осознавать, что он больше не просто «мальчик, который выжил». Он был Поттером. Но даже в тот день, когда вся гостиная ликовала, Питер не мог забыть, что однажды он уже видел, как Поттер побеждает. К концу года Питер привык к этим детям. Они сбегали по ночам, нарушая правила школы и это было до боли знакомо. А потом слух, что Гарри снова победил Темного Лорда. Питер слышал истории в гостиной Гриффиндора, видел восхищенные взгляды, которыми мальчишки смотрели на Рона. -Он  пожертвовал собой!- перешептывались девочки в гостиной Гриффиндора.Рон, с синяком под глазом, хромой лишь смущенно отмахивался. Но Питер знал. Знал, что это был не просто поступок. Это был выбор. Выбор встать между другом и опасностью. Выбор, который Питер не сделал в ту ночь. Он слушал рассказы, как Рон шагнул вперед, принял удар и упал без сознания, зная, что это был единственный шанс Гарри пройти дальше. И снова этот ужасный, душащий контраст. ***Питер давно думал, что его уже ничем не удивить, но когда Рон Уизли решил похитить Гарри Поттера, он понял, что ошибался. Письма Гермионы приходили, как по расписанию — ровные, аккуратные, полные подробностей о книгах, которые она прочла за лето, и переживаний по поводу грядущего учебного года. А от Гарри — ни строки. Питер видел, как Рон нервничал. Вначале он пытался не придавать этому значения, но чем ближе подходил день рождения Гарри, тем мрачнее становился мальчишка. Он то и дело нахмуренно теребил складки своей мантии, рассеянно ковырял картошку за ужином, а по ночам не спал, вглядываясь в потолок. — Он обещал писать, — бормотал Рон. Питер чувствовал это беспокойство вместе с ним. Гарри рассказывал о своих родственниках, о Дурслях, и Питер видел, как мрачнело его лицо при каждом упоминании о них. Джеймс никогда бы не позволил так обращаться со своим сыном. Никогда. И вот, накануне дня рождения Гарри, Рон не выдержал. — Мы его заберем, — решительно сказал он, уставившись на близнецов. — Сегодня. — Украдем! — радостно уточнил Фред. — На папиной машине! — подхватил Джордж. Питер наблюдал за ними из-под кровати. Он уже знал, что эти трое готовы на всё. И если в мире было хоть что-то неизменное, то это то, что братья Уизли никогда не оставят своего в беде. Ночь была темной, полной густого серебристого тумана. Летающая «Форд Англия» вспыхнула огнями и мягко оторвалась от земли. Нора осталась позади, растворяясь в облаках, а Питер, свернувшись клубком в кармане Рона, ощущал, как его маленькое крысиное сердце бьется чаще обычного. Но не от страха. От чего-то похожего на надежду. Тихий пригород Литтл Уингинга раскинулся под ними в ровных рядах одинаковых домов. Идеальные лужайки, одинаковые автомобили, безликие улицы — все здесь дышало скукой и сдержанностью. Но за окном одной из спален второго этажа стоял худощавый мальчишка с растрепанными волосами и очками, слишком большими для его лица. Рон высунулся из окна машины и зашептал: — Гарри! Мальчишка подпрыгнул от неожиданности, а затем его лицо осветилось радостью. Питер смотрел, как Гарри спешно хватает сундук, как дрожащими руками застегивает рюкзак, как судорожно озирается, будто боится, что его поймают. Гарри Поттер. Сын Джеймса Поттера. Но вместо игрушечной метлы в руках у него старый, потрепанный чемодан. Вместо солнечного Джеймса — одинокие вечера в запертой комнате. Вместо заботливой Лили — крики тетки и тяжесть чужих взглядов. Гарри не должен был так жить. Это было наказанием Питера. Видеть это. Знать, что он предал его родителей. Знать, что они могли бы быть рядом, могли бы смеяться, могли бы любить его. И не быть способным сделать хоть что-то, кроме того, чтобы сидеть в кармане у Рона, наблюдая, как их сын карабкается в машину через решетку на окне, словно вор. Когда они взмыли в небо, Гарри рассмеялся. Не осторожно, не робко, а искренне, звонко, с той же бесшабашностью, что и Джеймс в далекие школьные годы. Питер закрыл глаза. Он не имел права слышать этот смех.  К концу года Гарри снова оказался в больничном крыле. Это не то, чего бы хотела Лили. Питер сидел на краю тумбочки, неподвижный, едва дыша, и смотрел, как мадам Помфри проверяет его лоб, а Рон сидит рядом, ссутулившись, сжимая в руках лоскуток простыни. Гермиона сидела рядом, глядя на него с выражением глубокой тоски. — Ему надо беречь себя, — пробормотала она. — Он… он не должен так рисковать… Рон фыркнул, вытирая нос рукавом. — Это же Гарри. Как будто этого объяснения было достаточно. Питер знал, что Лили бы не согласилась. Она бы не хотела, чтобы её сын был «тем самым Гарри Поттером», мальчиком, который лезет в опасности, который кладёт себя на алтарь чужого спасения. Она хотела бы, чтобы он жил. Чтобы смеялся, шалил, проклинал домашку, обсуждал с друзьями квиддич, забирался на подоконник в Гриффиндорской башне и мечтал о будущем. Лили всегда видела его. — Хвостик, ты как думаешь? Питер вздрагивал, когда она так говорила. В ее устах его прозвище звучало не как насмешка, не как унижение, а как нечто родное, теплое. Она всегда спрашивала его мнение. Когда они сидели у озера и она спорила с Джеймсом. Когда они искали, в какой цвет покрасить гостиную. Когда она изучала новый рецепт блинов, которые потом заставляла их всех есть. — Хвостик, у меня они получились не слишком сладкие? — Они идеальные, Лили. Он любил ее блины. Они пахли домом, теплом, смехом. Лили была единственной кто заступался за него перед Бродягой. — Оставь его в покое, Блэк! — Ну, Лили… Это же просто шутка! — Значит, ты плохо шутишь. Она не позволяла ему теряться в тени. Она светилась изнутри, но этот свет не слепил — он согревал. Он сжал лапки, цепляясь за ткань одеяла. Лили не простила бы его. ***Сириус Блэк сбежал из Азкабана. Питер почувствовал, как мир вокруг дрогнул. Это было невозможно. Никто не сбегал из Азкабана. Никогда. Питер сам убедился в этом, когда прятался в кармане у Перси Уизли и слушал, как люди шептались о приговорённом. Все знали: дементоры не оставляют надежды. Они выпивают всё — радость, волю, здравый смысл. Они превращают тебя в живую тень. Но Сириус сбежал. Он помнил его слишком хорошо. Высокий, с лёгкой небрежностью в каждом движении. Чёрные волосы падали на лицо, вечно растрёпанные, как у Джеймса, но чуть длиннее. Тонкие, резкие черты лица, острые скулы, волчья ухмылка. Он был красив. Не просто привлекательным — красивым так, как были красивы герои старых баллад, с этим диким огнём в глазах и ослепительным вызовом всему миру. Но больше всего в нём цепляло не это. Сириус Блэк всегда был… слишком живым. Он горел. Смеялся так, будто мир не мог ему ответить тем же. Злился словно мог снести всё на своём пути. Он не знал, что значит быть наполовину — если он любил, то всем сердцем, если ненавидел, то до костей. В школе он был легендой. Капитан квиддичной команды, главный балагур, повелитель подземелий (по крайней мере, по его собственным словам). Все знали: если хочешь нарушить правила и не попасться — спроси Блэка. Но за всем этим скрывался его главный страх. Он был помешан на том, чтобы быть больше, чем «наследник Блэков». Его ненависть к своей семье была болезненной, жгучей, как нарыв. Он отрёкся от них раньше, чем они отреклись от него. Бродяга ненавидел чистокровные предрассудки, старые традиции и презирал их пафосные речи о «чистоте крови». Но это было давно. Теперь же… Тринадцать лет в Азкабане. Питер передёрнулся. Сириус должен был сойти с ума. Если дементоры не забрали его душу, то они точно забрали его разум. Они не позволяли помнить ничего хорошего. Только худшее, самое страшное, только отчаяние. Как Визенгамот мог поверить в то, что Сириус Блэк когда-либо мог предать Джеймса? Джеймс и Сириус — это было больше, чем просто дружба. Это было неразрывное единство. Сириус всегда говорил, что Джеймс — это единственная семья, которая у него когда-либо была. Они понимали друг друга без слов. Могли закончить мысль друг друга, молча разыгрывать целые сцены, общаясь взглядами. Когда один падал, другой подставлял плечо. Когда Джеймс погиб, Сириус был тем, кто сражался за него до последнего. Питер чувствовал, как внутри его что-то сворачивается в тугой узел. Сириус Блэк сбежал из Азкабана. И он знал зачем. Он шёл за ним. Призраки прошлого преследовали его. Питер действительно начал верить, что в Хогвартсе ему ничего не грозит. Что, спрятавшись в кармане у Рона, он нашёл единственное безопасное место в мире. Время мести ему — или расплаты — ещё не пришло. Но прошлое не отпускало. Когда поезд остановился среди ночи, он сразу понял — что-то не так. Холод просочился внутрь сквозь стены, скользнул по металлическим поручням, пробежал леденящими пальцами по стеклу. Питер вздрогнул и вжался глубже в карман, когда по вагону прокатился судорожный вздох. Затем он почувствовал их. Дементоры. Мрак, густой и удушливый, как чернила, заполнил коридор. Шёпот, стоны, чужие страхи. И вдруг — чей-то голос. — Экспекто Патронум! Яркий свет разорвал темноту. И тогда он увидел его. В глазах Питера всё поплыло, будто он снова провалился в прошлое. Свет палочки осветил худое, усталое лицо с тонкими, заострёнными чертами. Глаза — тёплые, проницательные, полные чего-то, что можно было бы назвать мягкостью… если бы не след усталости, залёгший в уголках. Волосы, с проседью у висков, всё ещё небрежно растрёпаны, как в юности. Одежда — старая, но аккуратная, залатанная в нескольких местах.Но главное было не это. Главное было в его взгляде. Это были глаза человека, который видел слишком много и научился это прятать. В школе Римус всегда был самым сдержанным из них. Джеймс — яркий, уверенный, несокрушимый. Сириус — живой огонь, беспокойный и пылающий. Питер — тень за их спинами. А Римус был спокойной рекой среди их бури. Он мог сидеть часами с книгой, пока они носились по замку. Знал, как остановить их, если они заходили слишком далеко. И умел быть тем голосом разума, который заставлял их задуматься. Но и у него были свои тайны. Они узнали об этом не сразу. В первое время Римус просто исчезал. Каждый месяц — на несколько дней. Возвращался с бледным лицом, тёмными кругами под глазами, измождённый, но с привычной мягкой улыбкой. Когда они догадались, кто он такой, он ждал, что они отвернутся. Но Сохатый и Бродяга скорее отрезали бы себе ноги. Они стали анимагами ради него. Римус, который всю жизнь боялся быть отвергнутым, вдруг понял, что он не один. Питер помнил, как однажды застал его в библиотеке. Римус смотрел на какой-то старый том, но взгляд его был направлен в никуда. — Всё нормально? — спросил Питер. Римус обернулся, но не сразу ответил. — Да, — наконец сказал он. — Просто… странно, когда ты всю жизнь думаешь, что никто никогда тебя не примет, а потом вдруг… Он не закончил,но Питер понял. И сейчас, спустя столько лет, он видел перед собой того же Римуса. Только постаревшего. Уставшего. И всё же всё ещё того самого. Питер спрятался глубже в кармане Рона, когда Римус направил палочку на дементоров. Его он тоже предал. Питер знал, что его нашли. Они стояли в Кричащей хижине. Старые стены дышали памятью. Когда-то, много лет назад, это место было убежищем для одного из них. Теперь оно стало ловушкой для другого. Питер дрожал. Его маленькие крысиные лапки цеплялись за край мантии, но Рон сжал его крепче. Ещё несколько мгновений — и его сбросят на пол. Он знал, что будет дальше. Люпин поднял палочку и чётко произнёс: – Гоморфус! Питера охватило ощущение, словно его тело скручивает, выворачивает изнутри. Он корчился в судорогах, ощущая, как удлиняются конечности, как обрастает плотью его высохшее тело. Последним исчез крысиный хвост, и он упал на пол, дрожа, скуля, загребая воздух пальцами. Наступила тишина. Маленький, сгорбленный, со спутанными волосами, с руками, похожими на лапы. Одежда висела мешком, лицо блестело от пота. Глаза метались по комнате. Он видел их. Сириуса — иссушенного, мрачного, с глазами, горящими ненавистью. Римуса — неподвижного, с выражением глубокого разочарования. Питер знал, что ему не сбежать. Но мог ли он умереть достойно? Как истинный гриффиндорец? Но он никогда им не был. — Что бы сделал ты? — сорвалось у него с губ, когда он посмотрел на Сириуса. — На моём месте? Ответ прозвучал мгновенно. — Я бы скорее умер, чем предал их. Питер судорожно сглотнул. Они не понимают. Никогда не понимали. Они не были слабыми. Они не были такими, как он. — Гарри… — он повернулся к мальчику, его голос дрожал. — Гарри, ты же не позволишь им… Они убьют меня! Он тянулся к нему, умолял. Но Гарри не двигался. Он смотрел. Питер ждал этого взгляда годами. Ждал, что однажды Гарри посмотрит на него так — с ненавистью, с отвращением, с осознанием того, кто он на самом деле. Он думал, что это облегчит боль. Но видеть Джеймса с глазами Лили, смотрящего на него так было невыносимо. Он не помнил, как именно сбежал. Воспоминания сливались в калейдоскоп ужаса, боли и безумия. Он помнил, как метался, как взрывался воздух заклинаниями, как он цеплялся за крохотный шанс, за инстинкт выживания, что пронизывал его насквозь. А потом он бежал. Бежал так, как не бежал никогда. Ветви хлестали по лицу, одежда рвалась на клочья, сердце колотилось где-то в горле. Он не думал. Не осознавал. Просто двигался. А дальше начались годы жизни на автопилоте. ***Служить Темному Лорду было не выбором – необходимостью. Он полз к нему на коленях, дрожал, умолял. Питер знал, что никому не нужен. Ни Бродяге, который желал его смерти, ни Лунатику, который смотрел на него с мертвенной пустотой в глазах, ни Гарри, чей взгляд сжигал его заживо. Но Лорд принял его. Пусть и с презрением, пусть как ничтожество – но принял. Питер чувствовал, как его душа умирает, когда он, склонившись, протянул нож и отдал свою плоть во имя возрождения. Боль, вспышка, кровь, и он увидел его – Темного Лорда, вставшего из котла, словно призрак из прошлого. ***Снейп смотрел на него, как смотрят на грязь, которую случайно принесли на ботинках. – Не пачкай мой дом, Петтигрю, – сказал он однажды, проходя мимо, и Питер втянул голову в плечи, продолжая чистить серебряный поднос, словно это было самым важным делом в мире. Он знал, что Снейп его презирает. Все его презирали. Питер жил в его доме, как тень, делал грязную работу, исполнял приказы. Он больше не был человеком – всего лишь существом, которому было позволено существовать только потому, что оно ещё могло быть полезным. Иногда, глядя на сутулую фигуру Снейпа, скользящую по коридорам, он вспоминал. Как тот был мальчишкой в слишком большой мантии, с волосами, черными и жирными, словно крыло ворона. Сидел в дальнем углу библиотеки, склоняясь над учебниками по зельеварению, над страницами, исписанными мелкими буквами. Мародерам он не нравился. Точнее, он не нравился Джеймсу. Сначала – просто потому, что Лили смотрела на него. Смотрела и улыбалась. И Джеймс ревновал. А если кто-то не нравился Джеймсу – он не нравился никому из них. Это было детской ревностью. Детской враждой. Глупыми подножками, заклинаниями в спину, злой, но легкомысленной игрой, где на кону стояла только гордость. Но потом все стало серьезнее. Взаимная ненависть проросла корнями в школьные годы. Питер был хорошим наблюдателем. Он видел, что Снейп любил Лили. Видел, как светлело его лицо, когда она просто кивала ему в коридоре. Он смотрел на нее – не так, как Джеймс, с дерзким огнем в глазах, а с какой-то отчаянной, болезненной надеждой. Но одно слово уничтожило все. «Грязнокровка». Лили замерла тогда, точно ледяное заклинание сковало ее на месте. А потом развернулась и ушла, сжимая кулаки, так сильно, что пальцы побелели. Снейп звал ее. Пытался оправдаться. Но судьба – странная штука. Сейчас Питер служил ему. А когда-то вместе с Мародерами смеялся над ним. Питер не мог сказать, что чувствовал по этому поводу. Но в его груди застрял холодный комок, который не исчезал никогда. ***Олливандер не спрашивал. Не просил. Просто смотрел на него своими блеклыми глазами, в которых плясала тьма. Питер следил за ним, как собака за овцой, следил за каждым его движением, каждым словом. Темный Лорд приказал – и Питер выполнял. Иногда он забывал, что жив. Сидя в полутьме подземелья Малфой-мэнора, поглядывая на старика Хвост вспоминал как впервые его увидел. В воздухе пахло древесной стружкой, старым пергаментом и чем-то еще — трудноуловимым, магическим. Олливандер мерил его взглядом, точно рентгеновским лучом, и Питер сглотнул, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Давайте посмотрим, что у нас тут, — пробормотал старик, доставая с полок узкие коробочки. Питер протягивал руку, чувствовал, как палочки вздрагивают, как какая-то сила пробегает по его пальцам, но каждая — неправильная. Слишком гибкая. Слишком жесткая. Слишком тяжелая. Слишком легкая. И вот — еще одна. — Ольха, жила дракона, двадцать три сантиметра, — произнес Олливандер, передавая ее ему. Как только Питер коснулся дерева, теплое покалывание разлилось по его ладони, словно огонь, который был только его. Он взмахнул — и с полки взметнулись золотые искры, освещая мастерскую мерцающим светом. Олливандер кивнул. — Любопытный выбор. Ольха — дерево дружбы, но также верности. Она выбирает тех, кто прячет свою истинную суть. Питер тогда не понял, что это значит. А может, не захотел понимать. Он выбежал из лавки, прижимая палочку к груди. Она была его. Часть его. Тогда ему казалось, что она станет оружием для чего-то великого. Питер посмотрел на свои руки — тонкие, грязные, с трясущимися пальцами. Когда-то он держал ими палочку, думая, что впереди у него целый мир. Теперь они были цепкими, как у крысы, приспособленные только для того, чтобы хвататься за жизнь, как бы жалко это ни выглядело. Ему было стыдно. Но сожалеть было поздно. ***Подземелье Малфой-мэнора было холодным, влажным. Каменные стены покрывала плесень, воздух пах сыростью и страхом. Питер почти не выходил отсюда. Он мог бы. Никто не держал его здесь в цепях, никто не запрещал ему подниматься наверх. Но он не поднимался. Хвост жил среди узников, потому что сам был пленником. Пленником своих ошибок. Олливандер молчал. Луна Лавгуд напевала себе под нос странные мелодии, словно старалась не слышать тишины. А Питер… Питер слушал. Иногда он слышал шаги. Иногда — голоса. Но чаще — призраков. Джеймс. Лили. Теперь и Сириус. Они смотрели на него, стояли в углах подземелья, не говорили ни слова, только смотрели. Они все были мертвы. Из-за него. Когда в подземелье бросили новых пленников, он снова увидел его. Джеймс Поттер. Оборванный, грязный, но всё тот же. Призрак. Питер застонал, сжал голову руками. Как долго это будет продолжаться? Сколько еще раз ему придется видеть его лицо? Он не мог больше. Рывком бросился вперед, сжимая в пальцах тонкую шею. — Довольно… — прошептал он. — Прекрати… Призрак задергался, захрипел. Но потом Питер посмотрел в его глаза. И увидел. Не Джеймса. Не мужчину, с которым он смеялся, учился, прятался под Мантией-невидимкой. Не друга, которого предал. А младенца. Того самого, которого держала на руках Лили в ту ночь, когда вернулась из Святого Мунго. Гарри был крохотным. Маленькие кулачки сжимались и разжимались, губы шевелились, будто он собирался что-то сказать. Темные волосы — густые, лохматые, точь-в-точь как у Джеймса. — Он в тебя, — сказала Лили, смеясь, прижимая ребенка к себе. — О, нет, у него твои глаза! — Джеймс светился от гордости. Питер смотрел на них. На сияющую Лили. На Джеймса, который так нежно касался лба малыша. На Гарри, который впервые открыл глаза. Такие зеленые. Такие живые. И вдруг его накрыло ощущение теплоты. Чего-то родного. А теперь он сжимал горло этому ребенку. Его кулачки уже не были крошечными, но глаза остались прежними. Глаза Лили. Питер разжал пальцы. Гарри закашлялся, судорожно хватая воздух, отступил назад. Питер смотрел на свои руки. Его правая ладонь дрожала. А потом — задрожала еще сильнее. И зажала его собственное горло. Он рухнул на пол, вцепившись пальцами в запястье. Серебряная рука Темного Лорда была безжалостной. Она сжималась. Сильнее. И сильнее. Питер хрипел, дергался, пытался вдохнуть. Но не мог. Темный Лорд не терпел предателей. И его же собственная рука — рука, которую он сам принял, сам носил как знак верности, — теперь стала его палачом. Перед глазами потемнело. Последнее, что он увидел, был мальчик с зелеными глазами.