разбита на части

Беседа продолжалась второй час. Второй час и всё без толку. Лишь двадцать минут как они перешли к делу, Третий всё не мог поступиться правильно. Только в таких случаях правильность отсутствует априори. Честь давно осталась за дверью. — Тебе повезло, что я первым заметил постеры. Что первым смог найти тебя, — Третий бросил быстрый взгляд на сценарий, отвернулся, выдохнул, схватил так, что бумага опасно захрустела, — А это, — он красноречиво потряс сценарием в воздухе, — Сожги ка лучше нахер. Седьмой опустил голову и с грустью улыбнулся, кивнул пару раз, скорее машинально, чем в ответ. Да, пожалуй чего-то подобного он ожидал, когда давал добро на размещение рекламы за пределами интернет платформ. Удивительно, что его ещё не заказали. — Я уже сказал, что не могу. Седьмой поднял взгляд ровно в тот момент, когда облегчение на лице Третьего стало потихоньку отступать, давая разочарованию и тихой злости отразиться в стёклах очков. — Не можешь значит, да? Третий выдохнул и этот выдох был похож на нечто среднее между: "Вот как..." и "Ублюдок, так и знал, что тебе нельзя доверять!" — и только всевышний подскажет какая интерпретация будет верной. Рука седьмого сама потянулась вперёд всего на мгновение и сжалась в кулак, не пройдя и пары дюймов. Это глупо. Они друг другу никто, но почему-то Третий думает, что имеет право учить его жизни. И почему-то сердце сжимается, словно Ю провинился перед братом. Седьмой не успевает осадить себя от тихого: — Прости. Холодный гнев в глазах напротив добивает. Седьмой не двигается с места, не меняется в лице и кто бы знал чего ему стоит эта ровная спина и каменная мина. Так бы обозвал эту маску Шестой, верно? Третий зачесывает волосы назад, раздувает ноздри и зажмуривается, прежде чем сделать долгий шумный вдох. Резко отпускает себя, звонко хлопает по ляжкам свернутым в трубочку сценарием. — Ладно. Ладно. В смысле, — он утирает пот с носа и продолжает, — Мы договорились идти своей дорогой. Хочешь писать свои откровения — пиши, никто не запрещает! Третий упирает руки по бокам и усмехается, качает головой: "Чёрт, я действительно это говорю?" — читается в ошалелых глазах. — Только помни, — сценарий подобно дулу приставляют к груди Седьмого. Третий пристально смотрит, слишком пристально; по спине пробегает холодок, — Я может тебя и не трону, но есть другие. Вторая не в меньшей степени хочет вправить тебе мозги, уж ей на это хватит духу. — Я знал на что иду. Да, Седьмой помнит на что им хватало духу. Но мир за стенами отличается от пластмассовый декорации какими бы настоящими ни были события, происходящие там. Его не тронут. Нет. Хорошо, он в этом не уверен, но всё равно готов рискнуть. Всё-таки не в первый раз на кону стоит его трижды проклятая жизнь. Он соврёь, если скажет, что не боится. Третий понимающе кивает, грубо впихивает сценарий в руки Седьмого и направляется к двери, по пути — намеренно или нет, — задевая чужое плечо своим. Казалось бы короткое касание, а смысла в нём больше, чем в древних писаниях. Железная игла впивается под рёбра и неприятно проходится шерстяными нитками по сердцу. Ради чего он вобще затеял весь этот цирк? Ах, точно. Деньги и известность. Ничего нового для его официальной биографии. Ничего нового для шоу-бизнеса и Кореи в целом. Просто ещё один жадный человек. Эти мысли не должны успокаивать. — Третий. Шаги за спиной останавливаются: слушает. Седьмой скрывает то, как дёргается уголок собственных губ. — Спасибо за заботу. До слуха доносится призрачный фырк. Ответа нет. Когда Господин Ю оборачивается, на месте Третьего уже нет никого. Сценарий оттягивает руку. Сшитая пачка бумаги, сшитые вместе жизни... Поэтично, но слишком пафасно. Пальцы скользят по клавишам, поднося черную коробку к уху. Берут быстро. Удивительно для такого занвтого человека. — Ало. Да, господин Ву, я по поводу сериала. Нет, всё в порядке, каст мне нравится, я по поводу... Да. Нет. Я хочу сменить название шоу.