Часть 1

      Утро пришло не с солнцем, лениво поднимающимся над горизонтом, а с дождём. Мерные удары капель по металлической крыше врезались внутрь черепа, будто кто-то нащупал в нём самый мягкий участок и стучал по нему узловатыми пальцами с завидной частотой.       Леви медленно открыл глаза. Плечо ломило — одеяло вновь соскользнуло во сне. Он подтянул его выше, но тщетно — суставы выкручивало, холод и влага уже давно пробрались внутрь. Окно снова приоткрылось.       Он сел. Натянул шерстяные носки. Левая стопа отозвалась глухой болью. Потёр лодыжку через ткань. Услышал, как деревянный пол глухо скрипит под этим движением.       Из кухни пахло чаем. Мятой, шалфеем и чем-то сладким. Леви зашёл, прихрамывая, и остановился на пороге. Ханджи стояла у плиты в его рубашке, отросшие волосы были собраны кое-как — как всегда по утрам. Очки — на носу. Не её. Его.       — Ты опять мои очки взяла, четырёхглазая, — сказал он.       — В них я вижу лучше, чем в своих.       — Потому что свои ты поцарапала.       Леви вздохнул, подошёл ближе, взял с полки кружку и потянулся за мёдом. Крышка не поддавалась — пальцы с утра слушались неохотно.       — Дай сюда, — пробормотала Ханджи. — Сейчас ты его уронишь, как в тот раз. У тебя пальцы с утра ни к чёрту.       — Тогда ты толкнула меня локтём.       — Всё равно ты уронил.       Леви перестал спорить и отдал банку.       — Когда ты в последний раз протирала крышку? — буркнул он, наблюдая за тем, как несколько капель стекли по стенкам банки, а Ханджи лишь стёрла их указательным пальцем, который мгновенно облизала.       — Когда ты в последний раз хвалил мой чай?       — Я не хвалю, чтобы ты не зазналась.       — А я не протираю, чтобы ты не обленился, — она улыбнулась уголком губ и вручила ему уже открытую банку.       Сели завтракать. Каша, конечно, оказалась пересолена. Он посмотрел на неё, она хмыкнула, не дожидаясь слов.       — Совсем чуть-чуть. Я забыла и посолила дважды.       — Ты всегда забываешь.       — И ты всё равно съедаешь.       — А что мне остаётся?       Утренние диалоги шли как обычно: Леви бурчал, Ханджи усмехалась — всё с той нежностью и усталостью, которые возникли между ними после всего произошедшего.       Он знал, что она обязательно прольёт несколько капель мёда. Она знала, что он проворчит, но всё равно примет её помощь. Они оба знали, что каша будет пересолена, а чай — слишком крепким. Но именно это и удерживало их вместе. Их утренние ритуалы в которых не нужно быть правильными и идеальными — достаточно просто быть рядом.       После завтрака Леви устроился в старом продавленном кресле у окна — с пледом, согнутой ногой и привычной ноющей тяжестью в теле. Ханджи уселась на пол, подложив под себя подушку. Книга у неё в руках была старой, с лопнувшим корешком и закладками, торчащими вразнобой. Она переворачивала страницы медленно, иногда шевеля губами. Он знал — Ханджи Зое делает так, когда пытается удержать мысль.       Леви не читал — смотрел за тем, как по стеклу скатываются капли. Он считал их. Одна. Вторая. Третья. Сбивался и начинал заново — не потому что так нужно, нет — просто потому, что так было легче.       — Слушай, — голос прервал спокойствие и звуки дождя. — Если бы у тебя была возможность переписать всё заново… Ну, с самого начала. Ты бы выбрал спокойную жизнь? Без титанов. Без крови. Без этого всего.       Леви не ответил сразу. Он несколько минут всматривался в лес за окном: за тем, как хаотично двигаются влажные ветви от порывов ветра.             — Не знаю. — Пауза затянулась, но Ханджи не перебивала. — Если бы всё было иначе, я бы, может, и не узнал, насколько неаккуратно ты жуёшь, когда спешишь вернуться в свою лабораторию. Как широко открываются твои глаза, когда к тебе приходит новая идея. Как ты говоришь сама с собой, когда думаешь, что никто не слышит.       Она усмехнулась. Едва. Он услышал звук, но не поднял глаз. По звуку знал: Ханджи улыбается левым уголком рта, чуть прикусывая губу, её очки сползают на кончик носа. Это был не тот резкий, почти истерический оскал, которым она сопровождала каждый затянувшийся спор в штабе, когда чужая глупость доводила её до смеха. Эта улыбка была тише. Она была настоящей. Такой, какой Леви видел её в короткие промежутки между экспедициями, беготнёй, телами, гарью. Когда она не держала оборону и не была увлечена чем-то настолько сильно, что забывала своё имя.              Он чувствовал, как Ханджи переложила книгу, сдвинулась чуть ближе. Краем взгляда уловил движение: подушку, как всегда, поправила ногой, села, подтянув колени. Подползла ближе и, не спрашивая, положила голову на его бедро, чуть соскользнув, и он инстинктивно подвинул плед, чтобы укутать её плечи. Пальцы коснулись ткани рубашки, под которой угадывалась знакомая острота ключиц. Всё это было сделано молча — привычная, отработанная часть их утреннего ритуала.       — Вот ты и попался, — шепнула она. — Получается, ты бы всё равно выбрал меня.       Леви не ответил. Но не потому, что не знал, что сказать. А потому, что всё уже было сказано. Слишком давно, слишком тихо, и только внутри него.       Рука сама потянулась к её волосам. Он провёл по ним ладонью — один раз, медленно, чувствуя, как под пальцами шуршит прядь за прядью. Спутанные, чуть влажные на концах. Тёплые.       Она прикрыла глаза. Леви почувствовал, как её дыхание выровнялось. Дождь за окном усилился. Он продолжил считать капли, сползающие по стеклу вниз.       Первая.       Вторая.       Третья.       Четвёртая.       Пятая.       Шестая.       Он сбился. И не стал считать заново. ***      Мыть пол вошло в привычку Леви ещё со времен жизни в подземном городе. Он просто хотел, чтобы под ногами было чисто. Хоть иногда. Когда он открыл шкаф с тряпкой и ведром — услышал за спиной голос:       — Подожди, я тебе помогу.       Развернулся. Ханджи уже закатывала рукава и туже завязывала непослушные волосы на затылке.       — Не надо.       — А ты попробуй меня остановить, — она хитро улыбнулась, подалась вперёд и, выхватив из угла метлу, подбросила её в воздух, словно на момент вообразив, что она фехтовальщик — а это её шпага.       Леви поморщился: метла задела полку, с неё со звоном слетела полупустая жестяная банка со всякой мелочью.       — Осторожно.       — Осторожность — удел скучных, — Ханджи сказала это, мгновенное начиная хаотично вести метлой по полу в разные стороны, только усугубляя ситуацию.       Леви лишь покачал головой и не продолжил спор. Как всегда.       Поначалу всё шло терпимо. Он мыл от двери, она подметала вдоль стола и полок.       Потом Ханджи задела ногой ведро. Вода выплеснулась на пол и под ноги, метла с глухим стуком соскользнула в сторону. Он резко отшатнулся — пострадавшая нога до сих пор давала о себе знать, и пальцы инстинктивно вцепились в край полки, не дав ему упасть.       — Ханджи.       — Прости, прости. Я забыла, что ты… ну, кривоногий.       — Я не кривоногий. Я хромой. Временно.       — Ага. Уже три года временно.       Он раздражённо выдохнул — не от злости, скорее от усталости. Она действительно мешала. Но Леви не сказал этого. Потому что знал — ей важно участвовать. И потому что он всё равно не станет её останавливать.       Когда он снова нагнулся за тряпкой, Ханджи уже сидела на полу, вытирая воду ладонью в носке — по всей вероятности, его. Леви не удивился.       — Это была моя последняя чистая пара, — пробурчал он.       — Тогда теперь это наш носок, — она показала его, промокший насквозь. — Он больше не принадлежит никому.       Леви протянул руку, чтобы помочь ей встать. Ханджи схватилась. И, вставая, накренилась вперёд. Поскользнулась. Он поймал. Автоматически. Рефлекторно. Обнял за талию, перехватил, удержал.       Её вес почти не ощущался — лёгкая, угловатая, как всегда. Рёбра под ладонью. Горячее дыхание на его лбу. Выбившаяся прядь из пучка щекочет щеку. Ханджи не выпрямилась сразу. Осталась, едва касаясь носом его скулы. Леви не отстранился. Её пальцы сжались у него на плече — не из страха, не из неловкости, а потому что ей — можно.       — Поймал, — она рассмеялась. Звонко. Как всегда.       — Привычка, — глухо ответил он.       Он чувствовал, как бьётся её сердце. Или своё — уже не имело значения. Всё в этом касании было слишком знакомым, слишком родным, чтобы удивляться её неуклюжести. Ханджи всё ещё не отстранялась. Нос к его щеке. Пальцы вжались в плечо. Он знал, что так и останется, пока сам не сделает шаг — или пока что-то не сделает она.       И Ханджи сделала.       Осторожно, как будто проверяла, дышит ли он. Немного выпрямилась, скользнула губами к его щеке. К уголку рта. Остановилась — на полвздоха. Леви не двинулся. Только чуть сильнее сжал её талию — не как ответ, а как удержание.       Ханджи поцеловала его. Без просьбы, без смущения. Её губы были тёплыми, мягкими, чуть солоноватыми. Касание — неровное, живое, как и она.       Леви не закрыл глаза. Только позволил. Она отстранилась медленно. Но осталась близко. Совсем близко.       — Ну вот, — прошептала. — Испортила твою уборку. И ты это терпишь.       — Терплю. — Он чуть наклонился вперёд. — Не знаю зачем.        ***      Днём выглянуло солнце. Лучи мягко скользили по полу, подсвечивали пыль в воздухе, задевали край подоконника, где лежали очки. Её. Прямоугольная оправа, не то трещина, не то глубокая царапина на линзе. Он снова забыл убрать их в ящик.       Леви вышел во двор, не взяв пальто. Воздух был сырой, промозглый, но это не мешало — наоборот, помогало дышать ровнее. Сел на нижнюю ступень, вытянул ногу, оперся на колено. Из трубы шёл дым. Где-то внутри дома, за стеной, слышалось привычное копошение: шаги, шелест бумаги, бормотание вполголоса.       Ханджи что-то комментировала. Черновики. Скорее всего, те, что лежали под подоконником — мятые, переписанные по нескольку раз. Она так делала всегда — говорила сама с собой, будто читала лекцию — иногда раздражённо, иногда с улыбкой. Он не слышал слов. Только голос.              Он собирался встать, когда на тропинке показалась фигура. Юноша. Светлая макушка, кожаная сумка через плечо, поспешные шаги по гравию, руки в карманах. Фалько. Леви нахмурился, но остался сидеть.       — Добрый день, капитан, — запыхавшийся голос.       — Я больше не капитан.       — Привычка, — коротко пожал плечами. — Я принёс свежий хлеб. И письма.       Леви указал подбородком на край лавки.       — Можешь оставить там.       Фалко шагнул, поставил сумку. Не ушёл. Поколебался. Леви чувствовал, что тот замялся не просто так.              — Хан… госпожа Ханджи… она… дома?       Леви поднял глаза. Не сразу. Внимательно, как будто вглядывался не в него, а в тень за его спиной. Пауза затянулась.       — В доме, — сказал он наконец. — Записывает что-то. Лучше не мешать.       Фалько побледнел. Почти незаметно, но это не ускользнуло от него. Он опустил глаза, потянулся к сумке и вытащил бумажный пакет с ещё теплым хлебом.       — Я… просто… вам передавали.       Он не уточнил кто. Не нужно было. Леви и так знал, о ком речь. Армин, Микаса, Габи. Те, кто всё ещё присылал письма.       — Скажи им, — сказал он тихо, — что у нас всё хорошо.       Пауза. Фалько кивнул. Отошёл на шаг, потом другой. И только тогда тихо сказал:       — Передам.       Повернулся и ушёл. Торопливо. Почти бегом. Леви смотрел ему вслед — не долго. Потом поднялся и вошёл в дом.       Тепло ударило в лицо. Пахло древесным дымом, чем-то пряным, мятой. Ханджи сидела у печки — на полу, в его старой рубашке, подогнув под себя ноги. Вытянула руки к огню. Он отметил, что волосы снова выбились из причёски. На носу — очки, его. Она всегда берёт именно их. Говорит, что в них лучше видит. Свои-то поцарапала.       — Фалько приходил, — сказал Леви, садясь рядом.       — Я слышала.       — Спросил о тебе.       — Естественно. Он всегда спрашивает.       Леви опустился рядом, подтянул колено, облокотился локтем на него. Она коснулась его плеча — чуть, мимоходом, как будто случайно.       — Что ты сегодня делала? — Писала формулу. Но она не сходится. Как будто я забыла, как считать. — Она усмехнулась. — Представляешь? Я. Забыла.              — Бывает. У тебя голова другим занята.       Она повернулась, уткнулась лбом ему в плечо. Тепло её дыхания пропитало ткань рубашки.       — А у тебя?       Он не ответил. Просто провёл ладонью по её спине, нащупывая знакомые очертания под тканью. ***      Тепло пряталось в стенах их дома. Не в печке, не в одеялах, не в заварнике с облупившейся крышкой — в самом воздухе, в щелях между половицами, в уголке где горела настольная лампа. Их одеяло — тонкое, но им хватало. Особенно, когда Ханджи прижималась ближе, когда ставила ладонь на его грудную клетку, и устраивалась так, будто искала не тепло, а пульс, подтверждение — Леви здесь. Он чувствовал, как её волосы цеплялись за ткань рубашки — тонкие, сухие на концах. Один завиток, кажется, застрял где-то под горлом, щекотал каждый раз, когда он сглатывал.       — Ты не выключил свет.       Леви знал. Просто не хотел.       — Я знаю, — отозвался.       — Это намёк?       — Нет. Просто я смотрел на тебя.       Она фыркнула. Свернулась клубком, прижалась щекой к его ключице.       — Это неинтересно, — пробормотала.       — Что именно?       — Что ты всегда смотришь на меня одинаково.       — Как — одинаково?       — Так, как будто в следующий раз можешь не увидеть.       Леви не ответил. Лишь прикоснулся к её спине.       Ханджи поцеловала его в шею. Осторожно. Словно не хотела оставить след — только напомнить, что она ещё здесь.       — Я ведь всё ещё здесь.       Он кивнул — и сразу понял, что она этого не видит.       — Я знаю, — сказал вслух.       Она сместилась, устроилась удобнее — так, как делала это всегда: без запроса, без извинений. Занимала его пространство, врастала в него, как будто это было единственным безопасным местом на свете.       — Если бы не титаны, — сказала она, — мы бы жили в домике с садом.       — Мы и так живём в доме.       — Но там — с самого начала. Без крови на наших руках. Без долга.       — Ты бы возилась с грядками.       — А ты…       — Мыл бы пол.       — Конечно. И ругался бы, когда я приносила землю на ботинках.       — И всё равно заваривал бы тебе чай, — Леви коснуснулся губами её лба. Тепло. Солоноватый запах кожи. Как всегда.       Ханджи прижалась крепче, её рука сжалась на его боку, как будто что-то приснилось что-то нехорошее.       — Я не хочу спать, — сказала.       — Почему?       — Потому что когда просыпаюсь — ты всегда выглядишь чуть старше.       — Так и должно быть.       — Я не хочу, чтобы ты старел.       — Это не твоя забота.       Леви чувствовал, как она замирает. Потом — вдыхает. Тепло её дыхания скользит по его груди. Молчание затянулось. Огонь в печи щёлкнул, на улице снова начал идти дождь. Он слышал, как она дышит. Слышал её сердце — или своё, под её ладонью. ***      Проснулся он от того, что яркое солнце пробивалось даже сквозь закрытые веки. Лучи пробивались через занавески, ложились тонкой полосой на край кровати. Точно так же, как вчера. Он не удивился.       Второй шерстяной носок валялся у ножки кровати. Доска у левого края — скрипнула, как всегда. Дверь заела — он привычно надавил вверх, потянул на себя.       На кухне пахло травами. Мятой, шалфеем. Чуть горьковато.       Он вошёл. Кружки стояли на столе — обе. Одна — ближе к его стулу, вторая — немного сбоку. Хлеб прикрыт тканью. Надломленный. Нож — в раковине.       Ханджи стояла у плиты. В его рубашке. Волосы собраны кое-как. Очки — как всегда его — на носу, оправа сползла к кончику носа.       Всё — на месте.       — Ты не выключил свет в спальне, — сказала она, не оборачивась.       — Я знаю.       — Это намёк?       — Нет. Просто я смотрел на тебя.       Та же фраза. Та же пауза.       Леви сел. Каша была пересоленной. Он съел, не спрашивая. Как и вчера.       Позже она протянула ему книгу. Старый том, корешок треснувший, страницы хрупкие. Открыла там, где они остановились.       — Помнишь?       Он взял. Глянул. Знал, какой будет следующая строчка. Открыл рот и она сказала её первой. Слово в слово. Слишком точно. Не как читают — как повторяют.       Позже Леви стоял у окна. Небо было ясным. Ни единого дуновения ветра. Ни единой птицы. Он смотрел долго. В отражении мелькнули два силуэта. Один — его. Второй — рядом, за плечом. Ханджи.       Леви обернулся. Кухня была пустой. Тарелки с кашей опустошены. Очки на месте. Чай в кружке недопит. Он подошёл ближе. Взял кружку. Холодная. Слишком холодная. Не так должна остывать за утро. Он закрыл глаза. Посчитал до шести. Когда открыл — в дверях стояла она.       — Ты чего? — голос ровный.       — Прислушиваюсь.       — К чему?       — К тишине. Ищу её.       Ханджи подошла. Склонилась. Обняла. Щека — к его плечу. Легко. Как всегда.       — Не ищи, — прошептала.       — Не могу, — сказал он.       — Я просто боюсь, что однажды всё изменится.       — Не изменится, — ответила она. — Обещаю.       Леви не ответил — и вовсе не потому, что не верил. А потому, что уже знал: всё давно изменилось.       И каждый день он просто делает вид, что не заметил. ***      Леви вернулся из леса позже обычного. Дров хватало, но он задержался — просто стоял у ручья и слушал, как подо льдом журчит вода. Руки замёрзли, пальцы не гнулись. Одна перчатка промокла насквозь, и он снял её, чтобы не прилипнуть к металлу. Топор он так и нёс в руке.       Когда он вошёл, в доме было темно. Тепло не уходило, но воздух стал другим — густым, пыльным, будто застоялся. Пахло гарью, мокрым деревом и чем-то чужим. Он сразу понял: свет не включали. Печку не топили.       Ханджи сидела за столом. Подбородок опирался на ладони, взгляд — пустой и рассеянный, устремлённый куда-то в стену. Ни книги, ни записей рядом.       Он поставил вязанку к печке, снял плащ, повесил на крюк. Движения — аккуратные, не нарочито. Просто медленные. Просто Леви так привык. Зажёг лампу. Свет разошёлся по комнате. Она даже не вздрогнула. Только моргнула — будто только сейчас вспомнила, что в доме кто-то есть.       — Ты вернулся.       — Ушёл недалеко.       — Я не слышала.       Он кивнул. Поставил топор рядом с раковиной. Вода в чайнике остыла. Сел напротив. Она не шелохнулась.       — Ты опять вернулся с мокрыми рукавами, — сказала она, не глядя. — Ничему тебя жизнь не учит. У тебя всегда руки холодные, — продолжила она. — Это с детства? Или позже?       Леви прищурился.       Голос Ханджи звучал ровно.       Слишком ровно.       Словно чужой.       — После, — сказал он.       — После чего?       — После взрыва.       — Какого?       Пауза. Длинная.       Он поднёс кружку с холодной водой к губам. Просто смотрел на неё. На очки, сползшие на кончик носа. На волосы, завязанные не так, как она делала раньше.       — Ты знаешь, — сказал он.       — Напомни.       — Тебя тогда не было.       — А ты мне рассказывал?             Он опустил взгляд. Сделал глоток — вода горчила. Слишком долго стояла.       — Я… не помню, Леви. Прости, — сказала она тише.       Он не сразу посмотрел.       Когда посмотрел — взгляд был устремлён мимо.       Сквозь Ханджи.       В стену.       В себя.       Потом поставил кружку. Привычным движением. Точно в то место, где раньше стояла её. И начал говорить. Низко, глухо, будто вытаскивая из себя слова с усилием:       — Взрыв громового копья. Момент — и всё перевернулось. Я очнулся в воронке, не мог пошевелиться. Слышал обрывки фраз Зика и йегеристов. А потом — ты. Было тепло. Ты предложила остаться в домике в лесу.       Ханджи рассмеялась. Едва. Без звука.       — Я так сказала?       — Дословно, — отозвался он. И сам не понял, почему сжал кулаки под столом.       — Звучит похоже… Наверное.       Леви не ответил. Просто сидел. Смотрел на Ханджи и её рассеянный взгляд куда-то вдаль.       Позже он вышел на крыльцо. Сумерки опускались на лес быстро.Он достал очки. Те самые. Настоящие. Её. Оправа холодная, металлическая, в уголке линзы — трещина, чуть расходящаяся к центру. Леви поднял их на уровень глаз. В отражении — только он. Только он.       Ханджи забывала.       И боль, и разговоры, и его — понемногу.       А он всё ещё помнил.       Всё. За двоих. До единой детали. ***      Леви начал с простого. Сначала — её рубашка. Та, в которой она читала по ночам, развалившись на диване, засыпая c книгой в руках. Он выстирал её, высушил, выгладил — оставшиеся пальцы слушались плохо, но справился. Разложил на кровати. Аккуратно. Не как одежду — как напоминание.       Когда Ханджи вошла, рубашка была первой, что она заметила.       — Моя?       — Да. Ты её любила.       Она потрогала ворот.       — Странная. Колется.       — Ты так говорила каждый раз. И всё равно носила.       Потом — справочник. Старый, исписанный её заметками выведенными мелким неаккуратным почерком. Леви вытащил его из ящика, смёл пыль, разровнял заломы и положил на её стол. Туда, где он лежал всегда.       — Это твой. Тебе нравился.       Ханджи покрутила его в руках. Открыла где-то ближе к концу.       — Скучно. Я бы так не писала.       — Но ты писала.       Леви наблюдал.       Молча.       Как она садится не в то кресло. Как берёт не ту ложку. Как уходит спать без слов — просто встаёт и идёт. Как будто живёт по чужим маршрутам в их доме.       Он начал говорить за неё.       Ненавязчиво.       Мягко.       Как будто подсказывает.       — Сейчас ты скажешь, что я бурчу.       — Я? Ну… ты действительно бурчишь.       — Вот. Видишь?       Он улыбался.       Ханджи тоже. Немного медленнее. Немного невпопад.       Однажды Леви нашёл очки. Те самые, которые она использовала в экспедициях за стены. С трещиной на линзе. Ветхая оправа, едва не распавшаяся в пальцах. Он долго смотрел на них. Потом подошёл к ней.       — Попробуй.       Ханджи взяла. Подержала.              — Это не мои.              — Твои.       — Я бы не носила такие… Они слишком… — Замялась. Искала слово. Не нашла.       Он встал.       Подошёл.       Надел очки ей на нос. Осторожно. Как будто стекло могло треснуть снова.       — Сейчас вспомнишь. Просто подожди.       — Леви…       — Тихо. Это ты. Ты узнаешь.       Ханджи сидела. Очки на месте. Волосы — собраны, почти как раньше. Его старая рубашка. В руках — книга. Открытая, но она не читала.       Леви убирался. Как обычно. Говорил — сам. За неё. Паузы стали длиннее. Ответов — меньше.       Он не сразу понял, когда именно она перестала отвечать совсем. Просто в какой-то момент заметил — не двигается. Не спрашивает. Не морщит лоб. Не спорит. Просто сидит. Он подошёл. Сел рядом. Коснулся её руки. Кожа — прохладная. Не мёртвая. Но не живая. Пустая. Как камень, что остался тёплым от солнца, но уже не греет.       — Ты здесь?       Молчание. Он обхватил её ладонь. Сжал чуть сильнее.       — Не уходи. Я всё сделал. Всё. Как ты любила. Рубашка, очки, книга. Чай. Я остался. Я здесь. Видишь?       Ханджи моргнула. Один раз. Как будто медленно соглашалась. Или прощалась. Он не знал.       Леви решил — соглашалась.       Так проще. Так нужно.       Потому что если она прощается — он останется один. А один он быть не может.       Леви научит её снова быть собой. Слово за словом. Движение за движением. Пока она не вернётся. Или пока он не исчезнет.       И если в ней осталась хоть тень — он будет держать её так, как удержал когда-то живую.       Потому что иначе —конец.       А он выбрал чтобы это никогда не заканчивалось. ***      День не отличался от других.       Он разложил на кухонной полке сушёные травы. Протёр подоконник. Зашил локоть у пальто — шов пошёл косо, но держался.       Ханджи сидела у окна. Её обычное кресло, его старая рубашка. Книга на коленях — раскрытая. Страницы шелестели от сквозняка.       Но она не читала. Смотрела в окно.       Он видел.       Леви всё видел.       Но продолжал действовать, как будто всё — как всегда.       Налил чаю. Поставил рядом с ней, не спрашивая. Сел напротив.       — Сегодня ты молчишь, — сказал он.       Она не сразу отозвалась. Голос был тихим, как будто адресованным не ему.       — Просто думаю.       — О чём?              — Не знаю.       Он перевернул ложку. И тогда она подняла взгляд. Медленно. Без испуга. Без сомнения. Словно просто решила уточнить что-то забавное.       — Прости… А ты кто?       Леви не ответил сразу. Не пошевелился. Даже выдох застрял где-то глубоко внутри. Мир стал тусклым, глухим. Но она — нет.       Её глаза были ясными. Не больными. Не потерянными. Просто чужими.       Он выдохнул. Один раз. Медленно. Чтобы не дрогнули губы.       — Леви, — сказал он. — Меня зовут Леви. Аккерман. Ты знаешь. Просто… забыла.       Ханджи прищурилась. Наклонила голову, как будто слушала шорох, не до конца понятный.       — Мы… жили вместе?       — Да.       — Мы были…       Она не договорила. Искала слово — не нашла.       — Мы были.       Он подошёл ближе. Сел рядом. Осторожно. Чтобы не спугнуть, будто она могла исчезнуть от одного неосторожного звука.       — Тебя зовут Ханджи. Ты учёная. Ты всегда спорила до хрипа, когда была неправа. Ты путала левый ботинок с правым. Ты любила запах корицы, но никогда не использовала её. Ты… ты спасала меня. Много раз. Даже когда я не хотел, чтобы меня спасали.       Она слушала. С пустым выражением лица. Так, словно слушала историю о ком-то далёком. Потом кивнула.       - Хорошее имя. Мне нравится.       Леви взял её за руку. Жест отчаяния. Теплая. Пальцы мягкие, живые. Он сжал. Чуть крепче, чем нужно. Как будто память можно вдавить в кожу.       Она не отвернулась. Не оттолкнула. Только посмотрела на него — почти ласково. И улыбнулась. Едва заметно. Чуждо. Как будто впервые увидела его — и приняла, не узнав. ***      Дом стоял посреди леса. Возле порога — две вытоптанные полоски в траве. Одна пара следов. Будто кто-то выходил день за днём и возвращался. По тому же следу. Всегда.       Леви сидел за столом. Перед ним — пустой стул. На нём аккуратно сложенная рубашка. Её. Очки. С чуть потёртыми дужками и трещиной в линзе.       Он смотрел не на вещи. На образ. На то, что удерживал. На то, что не уходило — пока он продолжал говорить.       — Ты бы опять ворчала, — сказал он, будто между делом.       Голос сухой, ровный. Почти будничный.       - Я снова вытер пыль с твоего стола. А ты подошла бы сзади, дёрнула за ворот и сказала: «Скоро этот стол будет чище моей совести».       Он усмехнулся. Посмотрел в сторону окна. Свет упал полосой на край стола.       — Ты ведь так и говорила. Правда?       Тишина.       За стеной — шаги. Хруст. Кто-то подошёл.       Он не обернулся. Поставил вторую кружку рядом с собой. В ней чай. Тёплый. Он всегда делал его к этому времени.       — Ханджи, напомни мне… ты когда-то говорила про корицу. Что она пахнет… как сырой дым.       Пауза.       Почти смех.       — Не молчи. Ты бы точно не молчала.       Снаружи, под окном, кто-то затаился. Лёгкий, осторожный вздох. Шаг назад. ***       — Он там, — Фалько шептал, но голос всё равно срывался. — Он сидит. Говорит. Как будто она рядом. Смеётся.       Сзади подошла Габи. Замерла рядом, не заглядывая внутрь. Смотрела на тень в окне.       — Но ведь Ханджи… Она же умерла. Сгорела. Её растоптали десятки тысяч титанов. От её тела ничего не осталось.       Фалько кивнул. Медленно.       — Я знаю. И он знает. Просто… не хочет…       Он не договорил. Слова как будто не прошли дальше горла. Габи тоже ничего не сказала.       Дом стоял посреди леса.       Внутри — два стула, две кружки.       И голос, который никто не перебивал.