Часть 4

Когда Дрим очнулся из забытья, первым, что он осознал - это пульсацию. Не сердца. Среди смятения и хауса в голове единственной его константой был стучащий в так его ощущениям звук, который отбивал ритм быстрее, когда он был растерян и замедлялся, когда очередная волна усталости забирала крупицы сил. Следующим он осознал отвратительный вкус на языке - остатки жёлчи в горле. И только после он наконец разлепил глаза, чтобы понять, почему ему так плохо, словно душа вот-вот освободится от тюрьмы его тела, но заплатит своим окончательным исчезновением. Сквозь прорезь между тяжёлыми веками не было ничего разборчивого. Просто размытая в нечто водяная картина, которую иногда разбавляют плясающие пятна. Вместе с подобием зрения начали приходить и ощущения, а точнее их отсутствие. Его тела не было, хотя Дрим точно помнил, что где-то раньше его руки и ноги ощущались лучше, чем смущающая мышечная память. С нарастающей растерянностью он открывает рот, чтобы спросить у тёмного колышущего пятна о том, что происходит, но такое маленькое движение тянет мышцы горла, а затем с резким отчётливым осознанием импульс доходит до ключиц, которые, оказывается, всё это время болели, и вместо вопроса выходит хрип дискомфорта. Тут же клякса рядом с ним дёрнулась, словно испуганный кролик. Все незамысловатые масли вылетают из головы, когда Дрим слышит неразборчивые крики. Это не помогает ему понять, что происходит, но с толикой интереса он подмечает, что размытость по чуть-чуть проходит. Теперь клякса стала человекоподобной формой, а цветная картинка на, оказывается, стене стала беззвучным размытым телевизором. Он наблюдает за ним, пытаясь не обращать внимание на нарастающую боль в голове и дискомфорту в онемевшем теле. Невозможным способом Дрим не ощущает своего тела, но чувствует щекочущее на нём одеяло и маску на лице, которая запотела от его торопливого дыхания открытым ртом. Слёзы скатываются раньше, чем он их замечает. Они щекочут покрытые мелкими иголками щеки и скатываются по шее на простынь под ним. С досадой он дёргает начавшими еле ощущаться запястьями, чтобы стереть раздражающие водяные дорожки, но вызывает настолько сильное онемение, что оно вызывает боль. “Нет” искажённо раздаётся прямо в ушах и Дрим заторможено понимает, что этот голос его. В панике он пытается потянуться руками к ушам, а потом с хныканьем его тело падает обратно на кровать, прямо в объятия раздражающих простыней. В моменте, когда он пытается научиться дышать хоть как-то, Дрим не замечает над ним нависшего человека, чьё лицо наконец-то похоже хоть на что-то знакомое. Красный крестик, торчащие белые пряди, маленький, но выделяющийся от остроты нос и сжатые в линию губы. Что-то в этом всём наполняет его облегчением и ужасом одновременно, но всё что остаётся - это желание свернуться калачиком и дышать. Дрим не получает первого, но второе приходит само, когда он со странной завороженностью повторяет чужие движения ртом, чтобы глубоко дышать. Проходит бесконечность, прежде чем звон в ушах затихает, а дыхание становится менее тяжёлым, чем поднимать гирю со свой вес. Девушка над ним выглядит облегчённо. — Ты молодец, Дрим, продолжай дышать, — улыбается ему медсестра и отходит, чтобы не нависать. — Кивни, если ты понимаешь всё, что я говорю. Он следит глазами за ней и пытается сглотнуть скопившуюся гниль во рту, но не выходит и вместо кучи вопросов медленно кивает, на что женщина радуется только сильнее. Он удручённо понимает, что ему нравится её радость. — Очень хорошо, — говорит она. — Тебе плохо? Может, нужен туалет или тошнит? Говорит она медленно, чтобы он мог поспеть. На последнем варианте он кивает и она приседает, чтобы достать из под кровати чистое ведро. Дальше происходит очень неловкая процедура, которая заставляет его чувствовать себя бесполезным ребёнком, который просит мать помочь помыть волосы; она аккуратно подставляет ему руку под плечи, чтобы помочь ему склонить голову над ведром и выплюнуть весь белый яд, скопившийся во рту. Сразу же становится легче и одновременно хуже - к горлу неожиданно поднимается рвота и он выплёвывает ту небольшую кислоту в желудке, что есть. Дрим выдыхает и устало валится на кровать. В глазах снова троится, а на тело накатывает новая волна усталости и пота, но это не сравниться с облегчением снова иметь возможность говорить. — Спасибо, — хрипит он и даже не переживает из-за боли в горле. Медсестра только улыбается и прячет ведро под кровать. — Мне надо отойти, но твой врач скоро будет здесь, — объясняет девушка. — Мне позвать твою маму? Дрим моргает на это предложение, а потом заторможено кивает. Он не совсем понимает, что происходит, но логически в его угробленном мозгу соединяются несуразные нитки в одну картину, где он находится в больнице после размытого похода в клуб, а его мама(какая?) тоже здесь. В каком-то смысле он надеется, что это Паффи, которая сможет объяснить ему, что происходит, но внутренний капризный ребёнок требует Ники, которая вместо этого будет плакать вместе с ним и гладить по голове. — Сынок, — шепчет мама. Дрим вздрагивает от неожиданности, растерянно ища взглядом резко исчезнувшую медсестру, а потом натыкается на Ники. Со странным оцепенением он смотрит на неё и её сгорбленные плечи, а потом на красные глаза, которые наполяются маленькими слезами. — Мама, — зовёт он. Его надорванный голос становится последней каплей в море её горя и Ники начинает плакать. Она так быстро подходит к нему, что его заторможенный мозг снова удивляется, а потом аккуратно присаживается рядом и двумя своими дрожащими руками хватает его одну, сразу же покрывающуюся судорогами и утыкается в неё лицом. Чужие слёзы вызывают маленькую дрожь в его руках, но он не может из себя вымолвить даже слово утешения и просто смотрит, как всхлипы его матери становятся всё громче, а потом переходят в слова сквозь рыдания: — Я так рада, что ты проснулся, — воет она в кожу и сразу же захлёбывается рыданием. — Я тоже, — шепчет Дрим и понимает, что говорит правду. Невиданное облегчение резко сваливается на него и вместо огромного списка того, что он хотел сказать ей перед смертью, он тоже плачет. Это сравнительно тихо, но его грубое дыхание трясёт палату, словно землетрясение. Его дыхание снова теряется и с накатывающим ужасом он понимает, что в горле встаёт настолько большой комок, что воздух не идёт дальше гортани. Сквозь пелену слёз к его лицу прикасаются нежные руки, в которые он цепляется своими неказистыми обрубками, а ко лбу прикасается чужой лоб и он снова может дышать. — Мама тут, сынок, и никому тебя не отдаст, — шепчет Ники и он сквозь икоту растерянно кивает. В палате следующую вечность стоит тишина, прерываемая только их синхронным дыханием, которое спасает его от новой паники, новых мыслей и чувств, заземляя в нежных руках и ласковых словах, пока по проёму не стучат и это не вытаскивает его из обморочного состояние; там стоит врач, который не решается зайти дальше порога без того, чтобы предупредить. — Мисс Кейп, я лечащий врач вашего сына, Ферн Айзек. Ники тут же встаёт, на что Дрим в глубине души жалеет, что не попросил её остаться. Их короткий диалог не имеет для него почти никакого смысла. Из всех быстрых и замудрённых слов он понимает только несколько вещей: у него, скорее всего, расшатался мозг и Ферн пришёл осматривать его на наличие симптом. И что он позже поговорит с Ники и просит её ненадолго уйти. — Нет, — испуганно хрипит он раньше, чем думает, но не может ругать себя за детскую зависимость, когда он боится снова остаться один. — Можно она останется здесь? Мужчина не отказывается и только садится на стул у кровати, отвлекая его внимание с Ники на себя. Следующие несколько часов он теряется среди вопросов о своём самочувствие. Его лицо рассматривают, словно скульптуру, в которой ищут смысла больше, чем есть на самом деле, просят следить за пальцами(что так быстро), считать их(их было восемь), спрашивают о самочувствии(всё ужасно, но добрая медсестра и Ники всё исправляют с лихвой), помнит ли он что-то(всё, но что это всё, Дрим пока не понимает), ставят диагноз, и говорят, что уменьшат дозу обезболивающего(это ужасное обезболивающее, он до сих пор чувствует боль) и Дрим остаётся жить в больнице на неделю(вечность). После такого продуктивного разговора он серьёзно кивает и объявляет, что если он не будет наедине с двигающимся телевизором, то готов хоть умереть в больнице(тот выключили, а мама закрыла лицо от плача или смеха). В конце на него уже находит какое-то истеричное веселье. Все ответы неправильные, что вместо разочарования хочется записаться в комики. Настолько ему смешно. — Я ещё навещу тебя, — говорит доктор Ферн и встаёт. — Надеюсь, к тому моменту ты сможешь посчитать мои пальцы. — Я был уверен, что шестнадцать пальцев - это невозможно, — невнятно говорит Дрим. Мужчина искривляет губы так, словно мечется между весельем и хмуростью, что Дрим прекрасно понимает. Он тоже не может определиться. — С логикой всё впорядке, — говорит он. — Супер, — бормочет он, но никто не слышит. Дальше он перестал пытаться держать себя в сознании и просто закрывает глаза, чтобы наконец вздремнуть. Было ощущение, что ему не давали спать столетия. Где-то на подкорке он осознаёт, что ему действительно помешали лечь спать. Следующий раз, когда Дрим просыпается, он желает умереть. Никого нет в палате и, корчась на кровати, он ненароком вспоминает, что ему уменьшили дозу обезболивающего, но кто же знал, что уменьшить - это убрать его вообще. Без этого чуда мира его тело онемело, но уже не так, что можно игнорировать, а от боли. С нарастающей паникой он понимает, что не чувствует своих ног. Их нет. Вместо этого там обрубки, единственная цель которых - причинять ему боль. И что самое отвратительное, он не чувствовал своего таза. Или чувствовал, но это не казалось тазом. Было ощущение, что его кости не на месте, а кожу покрыли кислотой. В тот момент он клялся, что хуже боли не будет, но позже он будет ей благодарен, потому что это отвлекало от причины, по которой его тело было в таком плохом состоянии. Но сейчас Дрим хотел умереть. И он был близок к этой цели. От боли изо рта вырывается хрип, который он не может даже остановиться рукой, потому что те болели как после тренировки. Будь у него меньше самообладания, Дрим бы плакал, но он слишком много плакал в последние дни и даже литры воды не смогут заставить его пролить ещё хоть каплю, хотя они всё же застилают глаза, пусть так и не скатываются. Вместо этого он прикусывает щёку изнутри и с шоком осознаёт, что это действие тянет мышцы, о которых он впервые в жизни знает. От удивления он открывает рот, а потом с ужасом осознаёт, что вдыхать воздух через открытый рот в этот момент - самая худшая идея за всю его жизни. Дрим не знал, что у воздуха есть вкус, но сегодня день открытий, и у него, оказывается, вкус гнили и метала. На чистом адреналине он поднимается на дрожащих руках и склоняется над полом, прежде чем успеет выблевать жёлчь и кровь на простыни. Это было слишком много для его тела, которое проходило через стадию детоксикации и того, о чём он даже никогда не слышал, поэтому его тело виснет с края, а сознание улетает туда, где боли не существует. Позже он просыпается снова, но вместо боли уже привычное отсутствующее онемении, только сильнее, а мама сидела на краю кровати и плакала. Он даже не пытается позвать её или успокоить, потому что понимает, что чтобы он не делал, это ничего не изменит. Вместо этого он следит за светом луны, который перемещается из-за движения слабого светила, а когда Ники всё-таки перестаёт плакать, он медленно кладёт руку на её колено, из-за чего она дёргается так, что в любой другой день бы он засмеялся, но не сегодня. — Мам? — шепчет он, потому что ночь и потому что после инцидента его горло окончательно было разодрано. Ники смотрит на него большими глазами, словно лань, а потом шмыгает и вытирает лицо рукавом кофты, волшебным образом возвращая себе натянутую улыбку на лицо. — Прости, я разбудила тебя, — извиняется она и встаёт, что бы уйти, но Дрим хватает её за край халата раньше. Это слабо и всего кусочек, но останавливает женщину так, словно перед ней обсидиановая стена. — Что-то хотел? Он делает несколько вдохов, чтобы набрать достаточное количество энергии для следующих слов. — Поспишь со мной? Ники открывает рот от удивления, а потом кусает край губы и на её лице снова появляется такое грустное выражение, что Дрим хочет отказаться от слов, но Ники быстрее. В последнее время все быстрее него. — Конечно, солнце моё, — говорит она. Плюс обезболивающих в том, что единственное, с чем Дриму приходится мириться - это отсутствие каких-либо сил делать что-то самому, но сегодня не та ночь, чтобы сетовать на это, так что он принимает помощь Ники подвинуться к краю, чтобы она могла лечь и не трогать иглу в его вене и трубку маски. Мама прижимается к его плечу и обнимает за грудь, а он просто лежит на спине, потому что другое положение ему не дано. Со слипающимися глазами он вслушивается в дыхание матери, а потом снова засыпает. Как позже оказалось, от непривычки к такому сильному обезболивающему, оно сработало больше как снотворное. Доктор Ферн предлагал попробовать ещё другое, но Дрим так устал от скачков своего настроения, что был готов привыкать не пойми сколько времени к этому. Хотя ему позже объяснили, что скачки настроения не из-за неподходящего обезболивающего, а из-за кучи-кучи других факторов, которых Дрим не смог запомнить. Но он действительно устал, так что настоял на этом. И как оказалось позже, это было хороши решением. Постепенно тело Дрима избавлялось от остатков не пойми чего в его крови, а обезболивающее перестало вызывать желание спать, так что это вполне можно было назвать его жизнь прямой дорожкой. До белой далеко, но он хотя бы больше не избавлялся от своей жизни через горло. Впрочем, Дрим бы хотел вернуться к своему состоянию овоща хотя бы на неделю, что бы ему не прошлось знать о том, как люди помогали ему ходить в туалет или купаться. Таким беспомощным и зависящим от окружающих он никогда себя не чувствовал. Даже в детстве. Не помогало даже то, что с этими двумя ему помогала его мама. Хуже были только перевязки. Одну из них он застал на третий день после первого принятия обезбаливающего. В тот день он почти не хотел спать, поэтому, когда медсестра зашла, он бодрствовал. Та катала перед собой тележку с чем-то и выглядела немного не в себе, словно витает в облаках. Сначала он думал, что пришло время обеда и он потерялся во времени, потом заметил, как девушка вытаскивает из закрытого шкафчика пачку бинтов и всё, что надо было для работы с ними. — Ты не спишь! — удивляется она, а потом быстро останавливает себя и откашливается, чтобы начать объяснять, потому что на его лице растерянность, как свет маяка ночью. — Твоя голова, руки и шея довольно быстро заживают, так что доктор Ферн поручил снять бинты, чтобы это не мешало твоему выздоровлению. Пора так же менять бинты на ногах и проверить швы. На последнем она затихла, понимая, что не так. В палате повисла неловкая тишина, которую ни он, ни она не знали, как прервать. А надо было, ведь у него нет такой роскоши как отказаться от лечения или сделать всё самому - его руки до сих пор дрожали и двигали настолько ломано и медленно, что он ничего не мог ими делать, что уж там говорить про остальное тело. От этого осознания глаза заболели, но он проглотил нежданное горе и всё же заговорил: — Можно вы увеличите дозу обезбаливающего, когда будете... — он замер от горечи на языке и боли в горле, но продолжил говорить. — Когда будете проверять? Девушка чуть постояла и кивнула. На этом они и закончи. Дальше всё было проще. Медсестра болтала каждую секунду, которую прикасалось к его тело. Они заново познакомились и он наконец-то узнал её имя. Эшли призналась, что стала его медсестрой по полной случайности; в тот раз, когда он в первый раз запаниковал, она довольно быстро помогла ему благодаря своему второму образованию психолога, а потом доктор Ферн и назначил его её подопечным. Пока они разговаривали, Эшли нажала на кнопку у подлокотника кровати, чтобы та начала поднимать его в более удобное для снятие бинтов положение. С каждой секундой, что она снимала бинты, он всё сильнее ощущал нарастающее от волнения оцепенение. Дрим никогда не бодровствовал при осмотре, но в редкие трезвые моменты представлял их - он на спине под обезболивающим, ноги широков поставлены и согнуты в коленях. Настолько нелепая картина, что ему хотелось оторвать себе скальпель и не позволять никому даже смотреть на его шею без бинтов. — Дрим, ты со мной? — спросила Эшли. Он дёрнулся от неожиданности и только тогда понял, что хватается за бинты на левой руке, мешая медсестре их снять. — Прости, — шепчет он. Девушка не принимает извинения и даже не двигается. С этого положения Дрим не знает, что у неё на лице, но предполагает, что жалость, потому что Эшли слишком добра, чтобы чувствовать отвращение или пренебрежение, в отличие от него. Это было странно, но в то же время правильно. Она медсестра, и для неё он просто бедный парень, который попал в засаду. На деле же просто неудачник, который умеет драться, но даже так не смог отбиться. Эта мысль что-то ломает в нём и он с отвращением замечает, что снова вцепляется в бинты. — Я... Это последнее, что он говорит, потому что дальше снова не может дышать. Всё это время Эшли терпеливо стоит рядом и не двигается, давая ему немного скромности не показывать своё заплаканное лицо. После этого она помогает снять с лица маску и даёт салфетки, чтобы вытереть своё лицо(он отказывается от помощи) и они возвращаются к снятию бинтов, а Дрим избегает взглядом кожи, которая выглядывает из под них. Девушка пытается подбодрит его, говоря, что через месяц швов как не бывало, а синяки исчезнут через неделю, на что он отстранённо мычит. Шея и руки ощущаются свободными и более подвижными без повязок на них и он облегчённо выдыхает, когда наконец-то может сам стянуть с себя одеяло и штаны(стараясь не думать, почему приходится снимать полностью), не нуждаясь в ничьей помощи, и вот тогда останавливается уже Эшли. Девушка неловко теребит край бинта на его бедре,а потом наконец-то говорит. — Тебе будет лучше не смотреть на это. Он знает свои битвы, поэтому соглашается. Она молча увеличивает дозу обезболивающего на капельнице, и он ложится спать. Так проходят его первые несколько дней бодрствования. Когда он не спал, рядом была мама. Чаще Дрим просто снова засыпал под её мягкий голос, а когда нет, тихо рассказывал о своих планах после выхода из больницы и сетовал о том, сколько ему прийдётся догонять в институте. В тот день они решили, что до конца выздоровления он будет на дистанционном обучении. Ники даже при нём разговаривала с деканом(который, оказывается, уже в курсе, что он в больнице) и договорилась о временном переводе. Ему даже не прийдётся догонять то, что он пропустит из-за нахождения в больнице. Это было удивительно, но позже Ники объяснила, что Техно уже уладил этот вопрос. Это было напоминание, что в его жизни были ещё люди, кроме его одной матери, доктора Ферна и Эшли. В один из дней жалюзи были слегка приоткрыты, потому что его глаза перестали быть такими чувствительными, а за окном слышался шелест кроны. Ники чистила апельсин от кожуры, попутно рассказывая о новом рецепте пирога для своей пекарни из них, пока он не открыл рот. — С Таббо всё хорошо? От удивления Ники дёрнулась и нож чуть не прошёлся по руке. Он уже было хотел извиниться, но она была быстрее. Что-то скрутилось в желудке от осознания, что сейчас все быстрее него. — Да, он ночует у Фила, — сказала она и продолжила чистить апельсин. Яркая кожура легко отлепилась под её короткими ногтями, показывая свою сочную мякость. — И всё время спрашивает, можно ли прийти к тебе. — Ему нельзя? — удивляется Дрим. — Не то чтобы нельзя... — неуверенно говорит Ники. — Просто после всего произошедшего мы не были уверены, готов ли ты видеть людей. — Мы? — Я и доктор Ферн, — уточняет она. Дрим понимающе мычит и сжимает край одеяла в руке. Ники, осознаёт он, так же расстроена отсутствием Паффи, как и он. Она убирает нож на тумбу и ставит тарелку с апельсином на его колени. — Хочешь что-то ещё? И хотя Дрим понимает, что она говорит о фруктах, он просит не их: — Можно люди будут навещать меня? Его мама улыбается на это и целует Дрима в лоб, что стало возможным только после того, как его полностью перевели на капельницу. — Конечно, милый.