Непослушная(Хэнси)

Пэнси Паркинсон никогда не была послушной. Пэнси Паркинсон любила красное сухое и персиковые румяна. Пэнси Паркинсон ненавидела себя, но остальных ненавидела больше. Пэнси сбегала в детстве из дома, разбивала назло любимые отцом роскошные вазы, получала затрещины и воровала у Забини дорогие перья. Просто так. Чтобы смотреть, как он на Зельеварении их в панике ищет. Пэнси, очевидно, никогда не была умной, она ошибалась в столь многих вещах, что вошло в привычку — делать ошибки. А ещё она не любила признавать свою вину открыто, внутренне выгрызая себя за содеянное. Когда-то их семья считалась уважаемыми людьми, а Пэнси — завидной невестой. После войны никому не сдалась ни их семья, ни сама Пэнси. Лишить детей бывших Пожирателей возможности колдовать — перебор, по её мнению. Может, и справедливо отчасти, но всё равно — перебор. И Пэнси плевала на запрет, нарушая его сотни раз. Получая раз за разом огромные штрафы, которые оплатить не представлялось возможным. Впрочем, даже если бы по-прежнему купалась в деньгах, всё равно не платила бы. Просто из принципа. С присущим ей злым легкомыслием. Поэтому Пэнси совершенно не удивилась вызову к Главному аврору. Почувствовала на минуту себя важной персоной, раз сам Главный заинтересовался её делом, но потом вспомнила, что Главным аврором был чёртов правильный Поттер. Мальчик, который давно не мальчик, и которого она не видела со времён судов. Заметив его измождённое лицо на страницах Пророка, читала об успехах, комкала газету и кидала получившийся комок в стену. Грёбаный Поттер станет её отчитывать. Что ж, Пэнси Паркинсон и не через такое проходила. Она зашла в кабинет с гордо поднятой головой и в вызывающе короткой юбке. Вина поедала изнутри за то, что когда-то сдала Поттера, но разве Пэнси хоть взглядом, хоть кивком головы покажет это? Ни за что. И ей совершенно наплевать, что подумает Поттер. Он сидел за столом, небрежно раскидав в стороны кипу бумаг. С чуть съехавшими на нос очками и взъерошенной шевелюрой. Даже стёкла очков не могли скрыть тёмные тени, залегшие под глаза, а неопрятная небритость, — возможно, трёхдневная, — кричала о необходимости отпуска. Поттер некоторое время вглядывался в её нахальную позу и молчал. Пэнси тоже молчала. У Главного аврора к ней претензии? Вот пусть и начинает первым. — Почему нарушаем, Паркинсон? — грубо и хрипло спросил он, не сводя пронзительных глаз. — Знаешь, Поттер, не могу дома пачкать руки уборкой, — с вызовом произнесла она, ожидая бурной реакции. — Эльфов отобрали, деньги отобрали, но вот магию не отберёте. Хрен вам. — Тебе грозит или депортация с лишением гражданства, или Азкабан, — спокойно ответил Поттер. — Мне похуй. Конечно, ей было не похуй. Или всё-таки похуй? Пэнси давно находилась на обочине жизни и запугать её, наверное, можно было только смертной казнью. Поттер снял очки и устало потёр веки, надевая затем очки обратно. Вздохнул. Откинулся на спинку кожаного кресла и забросил ногу на ногу, поправляя бордовую мантию на бёдрах. — Я могу предложить тебе исправительные работы, — сказал он. Щедрое предложение, подумала Пэнси. — И в чём они заключаются? — спросила вслух. — Будешь помощницей для двух семей с годовалыми детьми. Убрать игрушки, приготовить еду, прибраться в доме. — Помощницей? — переспросила Пэнси. — Да кто ж меня допустит до своих детей и собственного дома? У меня не та репутация. — Я, — просто ответил Поттер. — И Гермиона с Роном. Год. Поработаешь год и будешь свободна от ограничений. — И что я должна сделать в благодарность? Ей было противно, но она вальяжно подошла к столу Поттера и уселась задницей на его бумаги. Впрочем, нет. Не противно дать красавчику Главному аврору и Избранному, гораздо противнее нарушать запрет, используя магию, чтобы снять менструальную боль. Пэнси никогда и никому не признается, что причины нарушений столь банальны — снять боль внизу живота, вылечить простуду у матери и трансфигурировать из вазы тёплый халат. Просто потому, что на другое нет денег. Просто потому, что не берут на работу, Просто потому, что Пэнси не умеет просить о помощи. Лучше сыграть роль отвязной беспринципной шлюхи, чем сознаться в собственной слабости. Поттер однако не оценил её жеста. Столкнул со стола, коснувшись ладонью голого бедра, отдёрнул руку, как от огня, и Пэнси показалось, что даже покраснел. Или это лучи заходящего солнца пробились через шторы, окрасив щёки. — Не делай так больше, — сказал он жёстко. — Или я передумаю. В Азкабане ты сгинешь, Паркинсон. — Как скажешь, пупс, — она хищно улыбнулась и расстегнула верхнюю пуговицу на блузке. Взгляд Поттера оказался там, где и должен был оказаться — как предсказуемо! — Завтра приходи к восьми утра на площадь Гриммо 12, — наконец он отвёл глаза. — В брюках. Пэнси знала, что ни за что завтра не наденет брюки. — Ты не такая, какой хочешь казаться, — внезапно произнёс Поттер. — Просто будь собой, а я придумаю, как уговорить Министра на послабление запретов детям Пожирателей. Я знаю, что его решение несправедливо, и попытаюсь уладить. Покажи себя настоящую, Паркинсон, хотя бы в моём присутствии. Уверен, ты не пожалеешь. — Пошёл ты на хер, — досада от его слов, и чёртова вина снова заполнили изнутри. Поттер встал. Взял её за руку и потащил к выходу. Открыл дверь и кивнул в сторону. — Завтра в восемь. В брюках, — повторил он. Завтра в девять, в юбке, — решила точно, из вредности. Каждый день Пэнси ложилась спать с верой, что в тишине появятся звуки, краски, запахи. Что она найдёт в себе силы пережить и отпустить. Хотя бы для того, чтобы кистью рисовать на щеках персиковые Вселенные, в которых есть свобода. Если есть цель — идти легче. И раз может она, может каждый. В этот раз Пэнси Паркинсон легла спать, не представляя прошлую жизнь. Усталые глаза с тёмными кругами, повторяющими оправу очков, во сне смотрели всё так же выразительно, а тихий шёпот низкого голоса оставался в её голове: «Тебе придётся идти дальше, а для этого надо встать и сделать шаг. Шаг на пути к себе настоящей».