`

      — Привет.       Регина швыряет сумку к столу, не утруждая себя ответом. Потом, отбросив толстовку, ложится лицом в кровать и прикрывает глаза, медленно растворяясь в стуке дождя и не окрепшей мглистой пелене из-за тяжёлых туч.       Виви резво болтает ногами, сверлит её внимательным взглядом с высоты подоконника. В ярких махровых носках с сердечками, шортах и свободной футболке — вся в тёплых тонах, русоволосая, с лёгким румянцем, она вписывается чуть контрастно в синюю смазанность комнаты.       У Регины начинают мёрзнуть плечи, холод скребёт лопатки. Надо бы натянуть уже что-нибудь поверх бюстгальтера, но поза кажется слишком удобной, чтобы шевелить хоть пальцем. Поэтому она просто позволяет свистящим порывам ветра прибить к земле её хаотичные мысли. Прибить её распластавшимся мотыльком. Капли на выдохе таранят стекло картечью, и Регина на миг представляет, как весь фасад растечётся грязью засохшей гуаши.       — Тяжёлый день? — Виви не собирается сдаваться, и иногда это даже раздражает.       Она, чёрт возьми, знает, что да. Одна из всех.       Регина не винит её за попытку организовать разговор. На самом деле ей нужно, чтобы Вивиан не замолкала как можно дольше. Регине дарует покой её вельветовый голос. Но нет больше слов, и вдруг хочется тёмного кофе с воздушными круассанами и, может, совсем немного, чтобы её обняли. Она не станет просить.       Виви со вздохом садится рядом и гладит вдоль позвоночника. Очень тёплая. Очень её. Регине лень поворачивать голову.       — Сколько на этот раз? — с неясно-твёрдыми нотками почти шепчет Виви.       Регина позволяет себе расслабиться.       — Всего два.       Кисть Виви на миг застывает над поясницей.       — Обманщица.       Регина не слышит ни тени осуждения и, может, поэтому говорит:       — Тридцать пять.       Виви рисует кончиком указательного незримые завитки.       — Не оставляй меня, милая, — вдруг говорит ни к чему. Не добавляет «пожалуйста», но оно всё равно печёт в растушёванном окончании фразы.       — Не смогла бы, даже если бы захотела.       Регина всё же облачается в пижаму и зачем-то хлещет на кухне ромашковый чай. В тускло-жёлтом свечении люстры обе долго молчат под гул бесконечного ливня, а потом Виви тихо поёт тексты «Flëur». ***       — Я не хочу сейчас ничего говорить, — резко бросает Регина, захлопнув дверь в комнату, и идёт к окну, барабанит ногтями по древесине.       Виви не настаивает. В самом углу, в запылившемся старом кресле она видится не многим больше проснувшейся моли.       — Какой же ублюдок, — Регина нервно дрожит, вцепляется в край пиджака.       — Он никогда тебя не оставит? — кривится Вивиан, на эмоциях отлепляясь от спинки.       Регина разворачивается к ней всем телом, шипит:       — Видимо, нет! Подловил после пар и начал нести, что покажет видео всем — ты представь, он снимал! — если ему не отдамся. Когда только успел?       Пару месяцев назад Регина была, как всегда, разбитая, одинокая и уставшая — боже, как тяжело было не дать рассыпаться позвонкам, всему телу в труху! — и непривычно пьяная, шаткая, лёгкая, расплывающаяся вместе с мигающим клубом. Эпилепсия светомузыки, тьма силуэтов, жутко-трухлявый бас.       Всеволод твёрдо держал, несмотря на удушливый перегар из его пасти. Где-то между дверьми в мужской и женский толчки, между жёсткой стеной и его свиным телом. Губы, жаркие, склизкие, как селёдка, жадные, нежалеющие, рывками высасывающие, блузка, расстёгнутая до талии, грудь из-под задранного белья, сардельки-щупальца пальцев — даже к дешёвым шлюхам так грязно не прикасаются. Регина вспоминает своё раскрасневшееся лицо на гладком экране и чувствует себя, как тогда же: хочется выблевать из себя ощущение выродка, трястись от страха и ярости до утра.       — Ты разбила ему лицо? — тянет Виви, приподнимаясь, чтоб поравняться.       — Я разбила ему телефон, — зло бросает Регина и, тут же сникнув, чуть тише: — И убежала.       Виви долго-долго гладит её по щекам, слыша в ответ приглушённое:       — Сорок семь. ***       Виви вяло вертится в компьютерном кресле, глубокомысленно взирая на город. Регина плотнее кутается в грузное одеяло: деваться в тесной однушке особенно некуда. Телефон мигает: 16:17, желудок прилипает к диафрагме, но мотивации никак не находится, чтобы встать. Снаружи снова и снова приглушённо беснуется ветер.       — Расскажи мне что-нибудь приятное, — просит Регина.       Виви на миг замирает, как осторожная птица, лицо её приобретает озабоченный вид. Регине нравится в ней это выражение. Это делает настоящей и по-особому нежной. Хочется осязать, впитывать, ластиться, улыбаться, мазать внутренности этим сиянием.       — В неоновом королевстве, — решается Вивиан, — жила несчастная сирота.       — Почему не принцесса?       Регина заранее чувствует спицы тревоги. С неё уже хватит печальных сказок.       Виви моргает сосредоточенно и серьёзно, скрестив чуть загорелые руки.       — Потому что принцессы выходят замуж за препротивнейших старикашек!       Регину ответ почти радует.       — А сироты?       Виви закатывает глаза, словно «Что ты, как маленькая?».       — Узнаешь, когда дослушаешь до конца!       Регина умолкает.       — Так вот, характер у нашей сиротки был хуже некуда: она кошмарно ругалась матом, курила по пачке ещё до обеда и слушала песни Егора Крида.       — Нет, только не это!       — И не любила варёную сгущёнку.       — Вот сумасшедшая, — бросает Регина, заранее начиная терять интерес.       Вивиан делает вид, что ничего не заметила.       — Больше всего на свете сиротка мечтала стать киборгом, чтобы вместо живых внутренних органов у неё были искусственные. А главное — сердце.       Регина хмурится, представляя. В её воображении сирота уже была отнюдь не несчастной девушкой, а безжалостной машиной для убийств. Сказка начинала нравиться ей всё меньше, но, признаться, сюжет заинтриговывал.       — Вообще-то все давно уже знали, что эмоции не в сердце и любовь не великое чувство, а всплеск гормонов, но несчастной сироте всё равно казалось, что без сердца стало бы легче. Может, тогда она перестала бы ощущать то неприятное, удушающее в груди.       Регина вздыхает.       — Дай угадаю, — говорит она, перевернувшись на живот, едва не зевая. — В конце она влюбится в какую-нибудь святую и поймёт, как была не права? Тоска смертная.       Виви всеми силами сдерживается, чтобы не топнуть ногой, качается на стуле туда-сюда. Регина бывает просто невыносимой!       — Она поступила в Академию, которая готовит киборгов, потому что была почти такой же целеустремлённой, как некоторые особы, которые просят что-нибудь рассказать, а потом крутят носом, — силясь не перейти на шипение, тянет Вивиан.       Регина выглядит чуть пристыжённой и утыкается в одеяло лицом.       — Продолжай, — невнятно бормочет она.       Виви бросает взгляд в потолок с видом «За что мне всё это?» и всё-таки говорит:       — К концу первого курса половина её органов уже была заменена на искусственные: новые лёгкие были гораздо эффективней и помогали с плаваньем, с новым желудком можно было не опасаться съесть что-то не то. Но разрешение на замену сердца ей никак не давали, а ведь она была одной из лучших студенток.       — Нужно было дать взятку, — снова не может удержаться Регина.       — Ещё скажи, что через постель, — ехидно бросает Вивиан, постукивая по столешнице пальцами.       — Сама же сказала: целеустремлённая… — Регина прикрывает глаза.       Виви затихает, будто собирается с мыслями.       — Она всё равно прошла необходимые анализы, и в один прекрасный день ей всё-таки одобрили операцию. Она была в до предела возбуждённом состоянии от предвкушения. Чем дольше ей отказывали, тем сильнее бедняжка жаждала достижения цели, — продолжает она, глядя в потолок, будто там ей открываются тайные знания. — Конечно, она ничего не заподозрила, а между тем разрешение она получила по очень простой причине: дочь владельца Академии была очень больна, это хранили в тайне, но активно искали живое сердце для трансплантации. Её собственное вот-вот должно было отказать. Сердце бедной сиротки лучше всего подходило по всем параметрам, так что мужчина решил просто взять то, что не нужно хозяйке.       Регина вздыхает и закатывает глаза.       — Ну да, как же без урода-мужика, — презрительно тянет она.       Виви делает вид, что не услышала, увлечённая повествованием. Её тон становится всё выразительней.       — В тот день провели сразу две пересадки. Сиротка была на седьмом небе от того, что стала ещё ближе к машине. Она то и дело вслушивалась в совершенный стук искусственного органа. Голова едва ли не кружилась от долгожданного триумфа. Казалось, вся её жизнь текла к этому сладкому мигу. — Виви кидает короткий взгляд на Регину, проверяя реакцию. Делает многозначительную паузу. За окном стучит по водостоку одичалый ветер. — К утру новая обладательница живого сердца покинула этот мир: врачи ошиблись в расчётах. Владелец Академии был безутешен: он потерял единственное дитя. Всё могло бы на этом и закончиться, только в его искажённом горем сознании сиротка тоже была виновата: она жила, так беспечно отказавшись от сердца, когда его девочка…       — Ах ты! — задыхается от возмущения Регина, уже понимая, что будет дальше. Она даже в порыве садится на постели. — Не продолжай!       Они обе знают, что остановиться уже слишком поздно. И Виви жутко-спокойно говорит:       — Всего через несколько дней, когда его безумство достигло пика, он приказал вывезти сиротку за город и похоронить под грудой металлолома, словно машины, которыми она так восхищалась. Её даже никто потом не искал, потому что некому.       Регина злится не на шутку.       — Это плохая сказка! — цедит она сквозь зубы. — Я просила приятное!       Виви раздражает её реакция, она с силой сжимает подлокотники, сверлит её зрачками.       — Разве ты веришь в хорошие концовки, чтобы их рассказывать? — бросает, как пригвождая.       Они обе знают, что это чистейшая правда, а значит, крыть нечем. Так что Регина молчит. ***       На перемене перед последней парой Регине звонит её дядя. Судя по всему, в его расписании на день красным маркером стояла пометка напомнить в очередной раз, какое она разочарование. Регина откладывает в сторону надкушенную булку с изюмом и, плотно сжимая губы, принимается слушать. Дядя лает, что она должна вернуться домой, что он растил её не для того, чтобы она пренебрегла его советом поступать на экономический или хотя бы в адвокаты, и мимоходом замечает, что сын его хорошего друга только вчера вернулся из армии и очень не прочь познакомиться с будущей невестой. Трещит и трещит, как заведённый, плюёт в телефон. Звуки вливаются в уши, как раскалённая лава, капают на ботинки.       Регину подташнивает, пальцы предательски начинают трястись. Она не может себе объяснить, почему вообще не кладёт эту трубку. Перерыв тянется бесконечно. Звонок спасает. Регина бормочет оправдание и всё-таки жмёт завершить выворачивающий вызов. Дядюшка любит попрекать её тем, что он взял над ней опеку, хотя был не обязан, а она вся бракованная. Это совсем не новость. Только почему-то настроение Регины вновь падает куда-то в минус.       Она прикрывает глаза, задерживает дыхание секунд на десять. Злится, что, сколько бы ни проходило времени, она всё ещё жалкая, не умеющая противостоять. Хочет заплакать, отчаянно не желая признавать, что за какой-то там двадцатиминутный разговор хотела увидеть Виви раз пятьдесят. Она представляет, как идёт в туалет и наказывает себя лезвием по коже, до побелевших костяшек вцепляется пальцами в запястье. Голос лектора раздаётся, как из-под толщи воды. Сейчас Регина не смогла бы идентифицировать ни буквы. В висках пульсирует.       Лишь мысль о том, что Виви отчитает, останавливает, заставляет вжиматься в сиденье и пытаться сосредоточиться на дыхательной гимнастике. ***       Снег липнет к стеклу, как клей для детских поделок. Город расплывается внизу на скопления ночных огней. Регина лежит в темноте на смятой постели поверх одеяла и смотрит в потолок застывшим взглядом. К праздникам её одиночество достигло пика, и хочется расцарапывать грудную клетку, чтобы не слишком ныло. Она ненавидит себя, «любящего» дядюшку, одногруппниц и одногруппников, среди которых она никогда бы не вписалась, даже если бы захотела. Терпеть не может всех. Она будто маленькая бездомная зверушка, потрёпанная жизнью и бродячими псами, голодная и иссушенная. Ласки достойны иные, гораздо более милые животные. Она заслужила сдохнуть в сугробе, быть выброшенной в мусорный бак.       Виви она ненавидит сильнее всего, почти так же сильно, как и саму себя, за то, что настолько зависима от неё, что ещё как-то держится одним лишь её присутствием.       Регине до зуда в кончиках пальцев хочется закурить. Только она не брала сигарету с единственного неудачного раза в восьмом классе. Хочется выйти в мороз без зимней одежды. Регине невыносимо, а потому она говорит, не утруждаясь даже тем, чтобы повернуть голову:       — Убирайся! Ты мне надоела.       Силуэт Виви висит где-то в воздухе, как неизбежность. Регина чувствует её, почти как своё собственное тело.       — Ты так не думаешь, — спокойно отвечает Вивиан.       Регина сжимает пальцы на складках одеяла. Издаёт нечто похожее на сдавленный рык. Ненавидит-ненавидит-ненавидит. Снег ударяется в окна. Слова расползаются в голове, как жуки, отказываясь формировать предложения.       — Прекрати меня мучить! — требует на грани слёз и всё-таки смотрит.       Виви расхаживает по комнате, задумчиво отворачивается к окну. Всё ещё спокойна, отвратительно невозмутима. Она не видит смысла иметь дело с подобными всплесками эмоций.       — Я тебя спасаю, — парирует она.       — Ты только больше отдаляешь меня от людей, от реального мира, который существует настолько далеко, что я никогда уже по-настоящему не дотянусь!       Вивиан садится на край кровати и смотрит на неё так сочувственно, что влага всё-таки скапливается в уголках глаз. Какое же она ничтожество, думает про себя Регина.       — Так что ты теряешь, если уже далеко? — рассудительно тянет Виви.       Регине чуть ли зубы не сводит от этих слов. Права. Как же её бесит, что она права каждый раз. Она хочет спорить до крика, до хрипоты. В ней всё бурлит, но в то же время совсем не осталось сил, так что она не находится даже с нелепейшим возражением. Виви хмурится, осторожно убирая волосы с её лба.       — Ты же сама меня выдумала, — пожимает она плечами. — Просто отмени.       В том, как равнодушно она это произносит, Регине видится отдельный вид пыток. И это вызов: она ведь не сможет, она слишком слабая, чтобы осмелиться.       Регине так плохо, что она приказывает Вивиан выйти через дверь и никогда не возвращаться. Та застывает поломанной куклой, склонив голову набок. Лицо преображается мрачной насмешкой.       Снег давно перестал идти и гадко подтаивает. Регина в пустой комнате кутается в одеяло, как в кокон, как сосиска в тесте, хотя на самом деле мечтает вырваться — только бы было, куда и откуда!       Знает, что без вариантов сломается, не выдержит, вернётся в привычную колею. Но всё равно старается не считать.