***

Россыпь приятно рыжих веснушек, пахнущих кофе и солнцем. Иногда ему кажется, что они и правда из света. Она лежит рядом, мурлычет в мятую простынь, и вдруг спрашивает: — Ты не думал, что будет, если исчезнет потолок? Он моргает, не сразу понимая. — Мы… промокнем? — осторожно отвечает снизу. — А кроме? — Будет светлее, наверное. Она улыбается, понимающе, как будто это то, что и надо было услышать. Потягивается. Задумывается, перебирая каштановые пряди. — А ещё… твои волосы. Он вскидывается. — Что с ними? Она смеётся, тихо. — После дождя они станут солнечными. *** Черный иногда вмешивается. — Отдай. Сейчас. Же. — А мне не хочется, — он издевательски провел ножичком по этой вещице. — Она мне так Слепого напоминает, так и хочется порезать. В уголках ее ногтей скопилась жгучая кислотная ярость вперемешку с презрением. Она и так долго его терпела, а сейчас и вовсе даже опустилась до того, чтобы просить. Накидывается на него с кулаками, с размаху разбивает о его голову табуретку, а потом Мак долго-долго вздыхает и приговаривает «зачем ты так, что же я стану делать, если ты кого-нибудь здесь прибьешь». *** Иногда все сводится к шамканью. Бутерброды со сливочным маслом. Как она замирает с будербродом во рту в руке и таращится на него. — Ты будеф? — полные щеки не дают нормально говорить, и вдруг Македонский… Смеётся. Так просто и сильно, что она даже чуточку обижается. Не всерьез, конечно. Притворно надувает щеки, но складки вокруг глаз выдают ее. — Фто? У меня есть право разделать свой обед как хочу, — Мак тянет руки к ее голове и тихонько хихикает. Ну, теперь ещё и волосы растрепаны, совсем чуточку. *** А веснушки все горят, горят, наливаются расплавленным железом и разъедающим лимонным соком. Они ссорились редко. Но когда ссорились — воздух ломался. Не кричали. Просто вещи начинали резонировать. Ложки гнулись, стекло царапалось, двери запирались сами по себе. И даже её голос становился острым, как если бы весь мёд в нём засахарился. — Ты не понимаешь, — говорила она. — Я просто больше не хочу быть видимым, — отвечал он. — Вот именно. Не хочешь. Это всегда было твоим спасением. Ты закрываешься в свою раковину, когда я делаю столько попыток выдрать тебя из нее! — А ты думаешь, мне от этого не больно?! Острота опадает разорванными клочьями, как остатки пепла: медленно, остывая, давая время, чтобы обдумать все, что было сказано. -Я вообще ни о чем не думал, — тихо раздалось напротив. Пустоту хочется склеить, заложить кирпичами и полить раствором — только бы не разговаривать, только бы все было также, как до этой обнаженной злости. *** Голуби на подоконнике хохлятся, ведь ветер сегодня озверевший. Зима выдалась теплая, но в самой ее середине начали хозяйничать порывы ветра такой силы, что птиц сносило в сторону. Серые брюшки отчаянно льнут к оконному стеклу, в надежде влезть в укромный уголок, где их не достанут шипы холодного снега. А Македонский готовит кофе. Скорее, по привычке, чем размышляя, потому что засматривается на мерзнущие клювы, закрытые глаза и тихий шепот «пусть все закончится, сейчас, пожалуйста, пусть все закончится». Ему становится их жаль. Он подходит к окну, состайников тут нет — они на обеде. Как только створка со скрипом и визгом отрывается от заледеневшей рамы, птицы испуганно отпрыгивают на соседний насест. Мак не сдается: он манит их своими красными пальцами, на ходу придумывая, что с ними дальше делать. Одна — самая отчаявшаяся или просто смелая — делает шаг. Он берёт её в ладони. Птица дрожит. Но не вырывается. Через какое-то время раздается голубиное мурлыканье. Что так напоминает ее потягивания…