Глава 1. Полис Доумы

      Шин лежала в колосящейся зелёной ржи. Редкие стебли образовывали над ней купол. В сумраке шорох ветра казался мрачным предзнаменованием. Сердце бешено колотилось. Страх рисовал застывших неподалёку людей или заразу.       Но местность была знакомой. Если рядом кто и прятался, то выдавать себя он не желал.       Она прижала к себе сумку с грибами, прислушавшись. Сложно было определить, сидят ли на стенах стражи, — с земли их латы в предрассветной мгле не различить, — но вот бой тангу, возвещавший о смене караула, всегда звучал громко.       Шин мысленно коснулась интерфейса и тихо хмыкнула — она опоздала, но не критично, — на внутрисистемном таймере было пять утра. Скоро начнётся вторая пересменка.       В этот раз дурманных грибов вышло больше обычного: череда дождей, сменившаяся летней жарой, сыграла на руку. Шин потратила на сбор сочащихся склизким соком шляпок больше времени, чем рассчитывала. Она сбежала из дома с закатом, выскользнув за пределы города через потайную дыру. А вернётся, в итоге, лишь к вечеру, после того как отстоит в лавке сестры полную рабочую смену.       Сутки без сна…       И всё ради тех монет, что заплатит ей Цзюань за щедрый урожай и помощь с торговлей.       Шин прикрыла глаза и мысленно пересчитала медяшки в своём тайнике. Представила список расходов, заученный наизусть: транспорт до соседнего полиса, оформление смены места жительства в интерфейсе, жильё, еда…       И приключения.       Недавно она узнала цену за проживание в трактире за три полиса от Доумы. Торговец — деловой партнёр мужа сестры — назвал сумму в шесть десятков серебряных. Свобода выбора места, где жить, и Башни, которую будешь видеть над головой, измерялась золотом. А у Шин в тайнике водилась лишь медь…       Только она зазря нос не вешала. Каковы её годы-то… Шестнадцать весен — всё впереди. При хорошем урожае накопит. И отправится в путь.       По крайней мере, она была уверена, какую жизнь хочет прожить: свободную, насыщенную, полную дорог, знакомств и историй. В отличие от той, что навязывал отец. Жизнь Шин принадлежала только ей.       Глухо ударили в тангу на дальней стене: началась пересменка. Шин выдохнула, уж больно затянули стражи в этот раз. Рассвет разжижил тьму до серых оттенков.       Три, два, один… Она рванула, оставив за собой колышущуюся рожь, к стене, чья кладка была идеально ровной. Закрыв глаза, пробежала с десяток метров вперёд, не почувствовав удара о камень.       Лаз, скрытый артефактом из полиса крылатых, был известен всем местным. Пользоваться им не запрещалось, но нельзя было наглеть. Поэтому, если не хотелось платить стражам за пронос контрабанды в город, — использовали пересменку.       Шин хмыкнула, когда, обернувшись, увидела пару теней, отколовшихся от стены и рванувших в разные стороны смежных улиц, — не одна она собирала дурманник ночью. Стоило поспешить в лавку. Ух и обвалится же цена, если кто из конкурентов решит снизить стоимость… Значит, нужно самим удешевить товар.       Шин в плетеной обуви да по каменной брусчатке передвигалась тихо. Узкие улочки окраины пахли влажной землёй, отходами из ночных горшков и пряным дымом огня — в деревянных, перекошенных домиках местные грели воду для утреннего чая. У большинства чай был единственным, что они могли позволить себе на завтрак. Сквозь пустые окна, зашторенные старой одеждой, выбивался тусклый отблеск свечей.       Шин бежала, стараясь держаться в тени, чтобы не нарваться на карманников. Её тёмные штаны и туника отлично подходили для таких вылазок — на то и раскошелилась, потратив на покраску обычного льняного комплекта аж половину серебряного. Затемнённая зельем косичка в сумраке казалась чёрной и ритмично билась о лопатки.       Вскоре улицы окраин вытянулись, расширились. Исчезла неприятная отдушка мочи. Следом пропал запах гари, сменившись чем-то съестным. Деревянные подворки превратились в широкие дорожки, а дома стали наряднее: появились бумажные ставни, покатые крыши, крепкие стены, красные фонарики, бросающие мягкие круги света на брусчатку…       Шин неслась, не вглядываясь, по короткому пути.       И вскоре, обогнув первых ранних горожан, она взлетела на порог и распахнула дверь.       Её окутал плотный запах сушёных трав. В воздухе висел пепельный оттенок — из курильницы поднималась линия дымка. Полки вдоль стен тонули в предрассветной мгле, усыпанные банками, пучками трав и пузырьками с мутной жидкостью. Прилавок был завален хламом.       — Цзюань! Чистого рассвета! — Шин пронеслась мимо сестры, что стояла у ящичка с чаем. Половицы под ногами скрипнули, прогнувшись.       Откинув кружево деревянных бус, служивших дверью в подсобку, — те глухо стукнулись друг о друга, — она сноровисто скинула сумку на стол, сунула дрова в топку, убрала закипевший чайник с печи, заменив его котлом с водой.       — Снова за стену ходила? Ночью? Глупая… Ох и достанется тебе от отца, если он заметит… — Цзюань заглянула за ширму, держа в руках кружку. Шин, хмыкнув, развернулась к тканевой сумке и вытащила из потайного отсека мятую незабудку.       — Так ему же хуже! — возмутилась Шин, подскочив к сестре. — Он думает, я обычной торговлей десять медяков зарабатываю. Вот поразят его три, когда приспичит меня в подполе закрыть, — потянувшись к голове Цзюань, заправила ей за ухо цветок.       Вышло красиво: голубой шёл её рыжим волосам да кофейным глазам. Взгляд сестры чуть посвежел, но морщинки никуда не делись, как и синяки под глазами, пятна от шрамов из-за попавших на кожу зелий и отёкшие скулы… Как и мятое коричневое платье, порванное в подоле.       Заметив дырку, Шин нахмурилась.       — Красиво, но…       Цзюань, проследив за её взглядом, устало потёрла плечо:       — Домашнее. Мы откроемся в девять. Успеешь дурманник сварить?       — Шутишь? Если покормишь, я к седьмому системному часу управлюсь! — уперев руки в бока, гордо вздернула нос Шин. — Голодная, как зараза.       — Ох и дурная же ты… Не упоминай заразу всуе, — поморщилась сестра и обошла Шин. Подхватила чайник, налила в кружку кипятка.       И кто так чай заваривает… Он же по вкусу будет как полынная настойка.       Видимо, у Цзюань совсем не было времени.       Шин тоже стоило поторопиться.       — Да что мне сделается-то? — хмыкнула она, возвращаясь к грибам. Их нужно отчистить, пока слизь не загустела. Сварить, добавив по секретному рецепту ингредиент, который смягчал дурман и его свойства к привыканию, делая настойку лёгкой, успокаивающей, почти безвредной.       — Не проснёшься, — строго отрезала сестра.       Страшилка была старой, как мир. Но толку её бояться? Если в полисе при смене Отмеченного суждено было кому не проснуться, то точно не из-за упоминания заразы. Вечный сон рано или поздно настигал каждого. На то он и служил наказанием. За то, что жители страны допускали смерть Отмеченного, ключа, открывающего башню их страны, и героя, способного отчистить заразу. Смерть правителя…       Не их полиса. Их полисом правил благородный род Доума, но никак не герой.       Шин показала сестре язык.       — Так что? Будешь меня кормить? С прошлого вечера даже чая во рту не было. Я так и грибочками от голода закушу, — Шин шутливо сунула в рот кусок и тут же выплюнула — горько.       — Прекрати! — замахнулась Цзюань и ударила её по спине. — Хватит баловаться! — и смягчилась: — К семи управишься — накормлю булочками на пару. Теми, что на соседней улице выставляют.       Шин радостно пискнула, совсем по-девчоночьи, и схватилась за нож.       За час она успела уварить грибы, ещё за полчаса прибралась и разлила дурманник по мутным бутылочкам: вышло две сотни. Спрятав их в ящик под столом, Шин вытерла руки и вышла из подсобки.       Цзюань готовила жевательные шарики, разминая в ступке травы. На прилавке валялись испорченные конвертики вперемешку с готовыми. Кучей, рядом с погасшей курильницей, возвышались искорёженные, непригодные к перемолу стебли. Цзюань периодически замирала, прикрывала глаза, а после вновь возвращалась к работе. Ярче проступила складка морщин на её лбу — признак усталости, который ничем не удавалось скрыть. Цзюань было двадцать три, а выглядела она в разы старше. Шин знала, что бессонные ночи и бесконечная работа накапливались в сестре слой за слоем, как осадок от заварки на стенках деревянной чашки. Только бы Цзюань не позволяла этому осадку стать горечью…       Что за лекарство сестра готовила Шин не смогла определить, но пахло кисло.       — Мочегонный?       — Нет. Рвотный, — спокойно ответила сестра. Отпустив ступку, она помяла плечо. Её зелёные от травянистого сока пальцы, сжимавшие пестик, подрагивали.       «Всю ночь толкла», — поняла Шин.       Сестра не была лекаркой, лишь женой хорошего старого аптекаря. Но всю грязную работу, какую только мог, старик свалил на Цзюань. Для того аптекарь её у отца и выкупил. Шин злилась: разве десять серебряных — это достойная цена за их свободу и жизнь? У сестры огрубели руки, испортилась кожа, пропало всякое насмешливое желание разделить веселье с Шин. Мать говорила, что Цзюань остепенилась, но Шин знала — она увядает.       Это бесило. Умница Цзюань могла стать кем угодно, да хоть той же портнихой — у неё замечательные выходили платья, а когда получалось достать лёгкой ткани, вовсе создавались ханьфу, достойные аристократок. Только вот отец решил иначе. Деньги и, что поболе того, лавка, если старик откинется, показались ему хорошей сделкой в обмен на нелюбимую старшую дочь.       Только вот отец не знал, что у аптекаря есть сын. Цюань знала, Шин тоже, да и мать, кажется, была в курсе, но они молчали, не желая что-либо объяснять главе семьи. С того станется взбеситься и ударить. Или…       В их семье было трое: Цзюань старшая, Шин младшая и ещё одна, задорная, громкая Суэй, средняя. У всех троих были глаза разного оттенка карего. Лишь у Шин они меняли цвет в зависимости от погоды, становясь болотно-зелеными при ярком освещении. А вот волосы рыжие, завивающиеся. Что у Цзюань, будто весёлый огонь. Что у Суэй цвета жидкой меди. Что у Шин…       У их отца волосы были чёрными, как и у матери.       Зато у семьи купцов, где мать с давних времён работала служанкой, рыжий был родовым цветом.       Все в доме знали об этом. Все дружно молчали, кроме, разве что, отца в те периоды, когда тот брался за бутылку во время коротких отгульных дней.       Шин почти не помнила свою вторую старшую сестру, знала лишь, что та до одури была похожа на дочь купцов. Была… Может, за то Суэй и били чаще? Кто знает, родись она в купеческой семье и не слови лихорадку за пару дней до смерти отмеченного, то, может, её бы и не коснулся вечный сон…       Нельзя быть слабым, когда умирает старый герой, ибо слабые чаще других не просыпались.       Шин встряхнулась, подскочила к сестре и крепко стиснула её плечо, став мять.       Цзюань согнулась, выронив пестик, и облегчённо выдохнула.       — С меня массаж, сестра, с тебя фирменный чай. И я закончила с дурманником! Успела до седьмого часа!       — Уже семь? — Цзюань скосила глаза вверх и влево, где у каждого человека находилось своё системное окно, и сморщилась. — Ты вот успела, а я нет.       — Зачем тебе столько рвотного?       — Неугомонная… Заказ большой. Тридцать порций. А я сделала только семнадцать…       — Давай я тебя подменю? Постоишь за прилавком, а я на свежую руку добью оставшееся. Но сначала еда!       — Хорошо, хорошо. Всё, не надо мять, пойдём. Я ещё не всё подготовила к открытию, — Цзюань сбросила её руку, подхватила из корзинки под прилавком — там хранилась мелочь для сдачи — тройку медяков и потянула Шин к выходу.       Пока Цзюань закрывала дверь, Шин осмотрела улицу. Мимолётно глянула на башню, возвышавшуюся над городом. Половина горизонта — её каменное подножье. Половина неба — её массивное, необъятное основание, уходящее далеко ввысь. Башня давила присутствием, могуществом. И сегодня она была мрачнее обычного. Казалось, что камень в любую секунду рухнет им на головы.       Шин отвела взгляд.       Жители города редко поднимали глаза к небу. Мало кому нравился вид Башни и то ощущение беспомощности, злобы, что порождал её вид.       По улице слонялись первые торговцы. Они, загруженные баулами, спешили кто на рынок, кто к людным улицам. Пробегали служанки и слуги — их можно было отличить по дешёвым, однотонным одеждам. Но не эти ранние рабочие заинтересовали Шин, а стража. Два патруля для их закутка — многовато.       Цзюань тронула её за локоть, отвлекая от разглядывания чёрных повязок стражей.       Сестры прошли через ближайший проулок.       Соседняя улица была оживлённой из-за таверны и ларьков с едой. Паровые булочки, приготовленные в такой ранний час, были дешёвыми, без изысков, — сделаны специально для бедных.       Что удивительно, возле ларька с ароматными бао стояла стража.       Сестры вежливо остановились в стороне, не мешая одетым в форму людям, но, не сговариваясь, прислушались.       — Замковая смена растрепала, потому правду говорят — допрыгался герой.       — Что на этот раз?       — А ты в интерфейсе название полиса когда в последний раз проверял?       — Вчера вроде, когда общую сводку новостей про страны читал.       — Ты глянь, глянь.       Заинтригованные, сестры переглянулись и скосились влево.

«Имя: Шин.

Класс: 0 (отсутствует).

Место проживания: полис мечей».

      Страна… Чего? Мечей? Шин, прочитав название по слогам, прикрыла рот ладошкой, едва сдержав приступ смеха. Такого на её памяти ещё не было.       Зато стражникам было не до веселья.       — Ва… Доума его вздёрнет.       — Уже. Казнь назначили, говорят, на сегодняшний вечер. Объясняли же, заразе, что иначе, чем «Священная Доума», после десятого уровня башни не называть. Нет, выдал «земля мечей». Говорят, правитель так разозлился, что героя выпороли до кости прямо на месте, не дав спуститься с порога башни… — стража прошла мимо сестёр, и девушки, скрыв за вежливыми поклонами любопытство, заняли их место около прилавка.       — А кто ныне героем то был? — тихо шепнула Шин.       Ответила продавщица, подав пару круглых, белых, воздушных булочек.       — Так из аристократов, стало быть, мальчишка. Мелкий совсем, не старше двух десятков.       — А из какого рода?       — Да кто их, этих знатных, разберёт. Единственное — долго героем был, целый год. До десятого уровня, вишь, Башни дошёл. Жаль, что сглупил. Только рыбку ловить на третьем уровне стали. Попробовала, считай, впервые в жизни её. В пирожки вот иногда добавляла, но всё, закончилась благодать…       Шин откусила кусочек и удивилась — и вправду начинка не из сои, а жирнее, сочнее.       — Да этих героев, что дурмана, — зло пробухтела она.       — Шин!       — Что? Или скажешь, как зовут нынешнего? Как звали прошлого? Их так много было, что имена никто не запоминает. А вместе с ними есть те, кто не просыпается!       — Шин… Те герои, что погибли и случайно забрали с собой кого-то из жителей, не виноваты в том, что умерли. И в нашем сне не виноваты. Сон — это всегда так, ты же знаешь.       Шин знала. А ещё она знала, как и каждый, кто жил в Доуме, что герои тут не задерживаются, именно потому что это — Доума. Такая вот страна, где правил род, что ненавидел Башню и ключ от неё. Если бы не выгода от добычи с уровней и угроза прорыва заразы — падали бы жители от сна через день… Потому что всех героев бы убивали, стоило появиться метке.       Шин была уверена, что на других землях лучше. Была до одури одержима желанием сбежать из этой страны. И уверенность её подкреплял список, который первым отражался в сводке новостей интерфейса: Доума, наряду с десятком других стран, была в конце из более чем трёхста полисов. Ни технологий, ни магии, ни книг, ничего, чем Доума бы славилась, за исключением тиранического, жадного правителя, в честь которого должна быть названа земля.       Но мы не выбираем, где родиться и жить.       Шин проглотила свою булочку по дороге к аптеке. Зайдя в помещение, она вытащила из топорщащегося кармана украденный пирожок, разломала и протянула половинку Цзюань. Та осуждающе качнула головой:       — Шустрая. Стража же рядом была. А если бы заметили?       — Даже ты не увидела. Ешь давай.       Их ждал длинный день.       И пока Цзюань готовила лавку, убирая испорченные травы и смахивая пыль тряпкой, а после стояла за прилавком и через раз продавала дурманник, который в преддверии сна расходился влёт, Шин стояла рядом и молола порции рвотного. Снова, снова и снова. Рука и плечо от монотонной давки травы, не желавшей превращаться в кашу, — недостаточно просушенными были пучки, отдававшие только сок, — быстро устали.       И, даже зная о казни героя, сон всё равно накрыл неожиданно.              В груди чуть кольнуло, спёрло дыхание.       Повело тело. Серый интерфейс в углу обзора мигнул, расширился, залился алым, выводя надпись, что отмеченный их полиса погиб, и…       Мир погрузился в черноту, выход из которой найдут не все.