Глава 1. Плохой вечер Кривого

Денис Кривенко, или, как его прозывали друзья, просто Кривой, был весьма наглым и опасным молодчиком, который в своих гоп-кругах получил славу за умение завести переговоры в нужное русло и находить подход к людям. Он умел быть убедительным, а его проницательность, скрытая за маской уличного цинизма и напускной агрессии, делала его эффективным посредником в любых разборках и забивах. Он был мастером слова, которое всегда было наточено, как резец его станка. Нельзя, конечно, сказать, что Кривой был разгильдяем: он работал на Новосибирском инструментальном заводе в токарном цеху, за что получал хорошие, хотя и кровавые деньги. Кровавыми эти деньги были потому, что каждый кусок металла, который он обрабатывал, казался ему частью его собственной жизни, которую он был вынужден резать, стачивать и уродовать. Нередко приходилось работать и в ночную смену, что Денису никогда не нравилось, поскольку это сбивало его внутренние биоритмы и отнимало время на «дела». Его пальцы, привыкшие к грубому металлу, могли бы, по его мнению, играть на гитаре, извлекая сложные, захватывающие мелодии, а ум, способный просчитывать ходы в переговорах, был бы полезен в чём-то более интеллектуальном, чем монотонное вытачивание деталей для сверлильных станков. Но реальность была сурова и не терпела романтических фантазий. Денис чувствовал себя заложником, прикованным к станку, который пожирал его потенциал и молодость, оставляя лишь усталость, въевшийся запах машинного масла и горький привкус нереализованной мечты. Начальник цеха Дениса, Виктор Степанович Зайцев, был весьма въедливым, придирчивым и жёстким. Если что-нибудь шло не так, Зайцев начинал искать козла отпущения с яростью охотничьего пса. Он был похож на старого, вечно недовольного пса, который лает на всех без разбору. Но в тот день, когда началась наша история, начцеха особо ни к кому не придирался. По пятницам его настроение было каким-то особенным: он словно сбрасывал с себя маску суровости, становясь почти человечным. Это была странная, почти мистическая метаморфоза, которая, по слухам, была связана с его ритуальным походом в баню после смены и, как Денис цинично предполагал, с тайной дозой алкоголя, принятой ещё до обеда. Он не улыбался, но его взгляд был менее колючим, а интонации голоса — более мягкими, словно он экономил энергию на предстоящую вечернюю войну с женой или внутреннюю борьбу с алкоголем. Застав Дениса за обедом в грязноватой, пропитанной запахами масла и борща заводской столовой, Зайцев подошёл к нему и решил поговорить с ним, словно искал дружеского общения. — Ну что, Денис Витальевич, рассказывайте, как у вас дела, — начал Виктор Степанович с несвойственной для него улыбкой, пододвигая к себе стул. — Да как... Хреново, Виктор Степаныч, — честно ответил Кривенко, перемешивающий соус на спагетти. Он не хотел врать, да и незачем было: Зайцев всё равно видел его насквозь, даже сквозь эту гоп-оболочку. — Динка, тёлка моя, может, помните, мозги канифолит, хрен пойми, что ей надо. Брата моего старшего, Мишку, прессуют по полной. На бабки попал. Пятьсот косарей, блядь, кому-то торчит. Не знаю, за шо, но там серьёзные люди. Пришлось уже один раз отмазывать, так что теперь он под колпаком. Его «шо» с явным украинским акцентом всегда смешило начальника, как и остальные украинизмы. Денис, будучи уроженцем Черкасс, всегда говорил на суржике, но за несколько десятков лет жизни в Новосибирске почти что русифицировался, оставляя лишь въедливое «гэканье» и характерные словечки, как якорь к своему прошлому. Немного задумавшись, Кривой продолжил, глядя в никуда, словно вспоминал что-то далёкое и забытое, что жило в нём, как тёплый, но угасающий огонёк: — Я помню, як у дитинствi мы с Мишаней сидели на крыше нашего дома в Черкассах. Солнце садилось, а ветер трепал волосы, пахло Днепром. Мы мечтали о будущей жизни, о том, как станем кем-то великим. Он хотел стать писателем, я — музыкантом. Мы даже не подозревали, что жизнь выкинет нас на край света, в Новосибирск, и заставит заниматься совсем не тем, о чём мечтали... Як говорил мой папа, «если в жопу залез, не закрывай дыру, в которую залез, а то до старости не вылезешь». А мы с Мишаней... Влезли, на хрен, по самые яйца, мля. Хорошо хоть отплатили этим мудакам. Да и вообще по жизни... Не скажу, что всё прям было радужно. А ведь я в детстве мог радоваться... Карате, бокс, борьба, гитара... Шахматы... Танцы бальные... Мультики, книжки, кино... Друзья... А потом херак, и задница. Разве что колледж музыкальный отдушиной был, где я забывал, кто я есть. Он потупил взгляд, вспоминая какое-нибудь украинское или русское выражение, которое бы охарактеризовало всю катастрофичность его нынешнего положения. — Вы, Денис Витальевич, зря так-то унываете, — подсел к Денису замначальника Назаров, протирая очки. — Вы человек достаточно хороший. У вас обязательно всё получится, что вы задумали. — Что «всё», Андрей Алексеевич? — внезапно Кривой перестал говорить на «фене», и его голос стал резким, почти беззащитным. — Динка угрожает, что мы расстанемся, если я не найду нормальную работу, мамка с батькой постоянно звонят и твердят, что лучше бы не уезжали из Черкасс. Они сами щас в Питере, а мы с Мишанькой в Новосибе. Друзья практически все не понимают. Вы же помните моего друга Игоряна Радаева? Он обзорщик, игровой контент снимает, стримы, то бишь, эфиры прямые, делает, с аудиторией общается. Он один понял и принял меня. Да и, пожалуй, наш общий товарищ Васька Бобров, не к столу будь упомянут. Он щас в Америках своих, Польшах... Даже менты меня стали понимать. Я столько раз со старшим лейтенантом Афанасием Дмитриевым встречался, что стал ему как родной. У него заиграл рингтон на телефоне: «Но если есть в кармане пачка...». Звонила его девушка, Дина Ремнёва. — Блядь, пианино тебя задави... — обозлённо прошипел он, переводя взгляд на телефон, как на змею. — Вот не вовремя... Гопник нехотя ответил на звонок сухим и предвещающим бурю голосом, в котором уже чувствовалось напряжение последних месяцев: — Дин, ты чего звонишь? Что-то случилось? — Денис, моя мама... Она против наших с тобой отношений... — захлюпала в трубку Дина. Её голос был полон не столько печали, сколько привычной пассивной жертвенности, которая всегда раздражала Дениса. — Что значит «против», ёбаный в рот?! — резко отозвался Кривой, чувствуя, как его кровь закипает от этой бесконечной, надоевшей до одури причины всех их с Диной ссор. — У тебя ж уже взрослая жизнь. Как мама может решать, с кем тебе быть? Ты же не пятилетка! — Я знаю, Дэнчик… Но она… она не понимает… Говорит, ты гопник, без будущего… Что ты меня испортишь… — Дина всхлипывала, и этот звук окончательно сломил терпение Дениса. — Я пыталась ей объяснить, что ты хороший, что мне с тобой хорошо… Но она не слушает! У неё свои понятия! — ПОНЯТИЯ?! — Денис сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев, чувствуя себя загнанным в угол. Его ярость была не в словах, а в разочаровании от слабости Дины, от её неспособности взять на себя ответственность за свой выбор и противостоять давлению. — Да её понятия из прошлого века! Она что, не видит, что мир изменился?! Что люди сами выбирают, с кем им быть?! Или она хочет, чтобы ты всю жизнь под её юбкой сидела?! Ты, блядь, сама-то чего хочешь?! — Дэн, ну не кричи… Я… я не могу с ней ссориться… Она же мама… — Дина снова зарыдала, и в этот момент в Денисе что-то оборвалось. Он осознал, что любовь к Дине не стоит постоянного унижения и торга за свою личность. — Ооооо, блядь, понеслась пизда по кочкам… — простонал Денис, закрывая глаза. Чувство усталости и раздражения накрыло его с головой. Он вдруг увидел всю их с Диной жизнь как замкнутый круг нерешительности и манипуляций. — Всё! Хватит! Если ты под мамку прогибаешься, значит, нам не по пути! Идите на хрен обе! Всё! Мы расстаёмся! Заебали! Кривой завершил звонок и скрипнул стулом, двигаясь ближе к столу. — Сука-а-а-а... — заревел он, упираясь лицом в ладони. — Всё херово... Почему Динка такая ведомая?! Мамка её, блядь, видите ли, против её отношений со мной... Да пусть конём ебутся... — Ну и правильно, пусть, — улыбнулся Зайцев. — Её мамка не должна управлять вашими отношениями. — Виктор Степанович, я, может, дурак, но не знаю, на хрена мы изначально с ней сходились, если она так прогибается под мать... — захлюпал носом Кривой. — Я не понимаю ничего... Абсолютно... — Всё вы понимаете, просто боитесь запутаться, — подметил Зайцев, хлопая работника по плечу. У Кривого блеснул в глазах какой-то огонёк. — Может, и понимаю... — сквозь слёзы сказал он. — Только плохо. Или я правильно понимаю, но из-за самого идиотизма этой проблемы кажется, что я не понимаю... Ой, бля, я как бывшая классуха моя уже говорю! Внезапно на его телефон пришло сообщение от Александра Низовского, бывшего ухажёра Динки. Саня был бодибилдером, а также имел актёрское образование и, по мнению Дениса, крайне раздутое самомнение. — Да шоб ты усрався, блядь... — увидев уведомление, ругнулся Кривой на смеси русского с украинским. Гопник-токарь неохотно открыл сообщение, с трудом удерживая в себе всплеск эмоций. На экране выскочила фраза: «Привет, Денис! Как дела? Надо бы встретиться, поговорить о Дине». — Да иди ты на хер! — забурчал Кривой, прокручивая в голове варианты, что именно может хотеть от него этот самодовольный качок. У него всегда был сложный характер, но сейчас Кривой чувствовал, что в нём зреет ненависть ко всему, что связано с Диной и её прошлым, в которое лез этот «недоделанный актёр». — Что там, Денис Витальевич? Плохие вести? — поинтересовался Назаров. — Да хреновые, — ответил Кривой, отодвигая тарелку с остатками спагетти.  Он понимал, что дальше так продолжаться не может. Жизнь с Диной становилась похожа на дежавю — одни и те же проблемы, одни и те же разговоры. Денис не хотел быть тем, кто терпит её нерешительность и постоянные угрызения совести. — Вот, — продолжал он, — вчера встретил Саньку Низовского. Этот качок опять прислал мне сообщение, хочет поговорить о Дине. — Низовский? — удивился Назаров. — Он ведь тот, что в театральное поступал? Какой ему разговор? — Вот именно! — Кривой презрительно усмехнулся. — Будто я буду слушать этого самодовольного недоделанного актера. Как будто ему есть дело до наших с Динкой отношений. У него своя жизнь, и он не должен вмешиваться в чужую. — Зачем вообще встречаться с ним? — спросил Назаров, поднимая бровь. — У вас же есть свои дела, свои проблемы. Не тратьте время на пустую болтовню. — Да и пошёл он на хуй. Не буду я с этой горой мышц встречаться, — внезапно улыбнулся Денис, утирая слёзы и доедая спагетти. — У него, блядь, весь мозг, наверное, в мускулатуру ушёл, там столько этих бицепсов и трицепсов, что писюна, наверное, и не видно. Смешно пиздец. Качок будет разговаривать с гопником о девушке, с которой уже хрен знает сколько не встречается… Камеди Клаб просто отдыхает. Я не собираюсь быть участником этого дебильного недо-стендапа. Он наконец немного успокоился и, задумчиво щёлкнув пальцами, неожиданно спросил: — Помимо прочего... Виктор Степаныч, у вас остался контакт Надежды Булкиной, про которую вы рассказывали? Кто там она по профессии, забыл... — А, Булкина Надежда Антоновна? — вспомнил Зайцев. — Практикующий психолог. Хотите познакомиться лично? — А чё нет? — сказал Кривой, улыбаясь. — Может, и сблизимся. Вдруг она пизже Динки моей. Ну, уже не моей. Хотя, конечно, по телефону не расстаются, но я оборвал всё на корню. Тут у него в голове всплыли слова его отца, бывшего охранника Виталия Алексеевича Кривенко: «Не бойся расставаться с теми, кого считаешь ненадёжными!». Кривой вдруг почувствовал, как его охватывает странное, непривычное чувство облегчения, когда он вспомнил эти простые, но такие важные слова отца. Они прозвучали для него как настоящее откровение, словно луч света, пробившийся сквозь тёмные тучи его проблем. Долгое время он был привязан к Дине, как старый корабль к ржавому причалу, боясь отпустить её даже в самые трудные времена. Но сейчас, в этом неожиданно откровенном разговоре с Виктором Степановичем, в его душе впервые за долгое время забрезжила слабая надежда на новое, лучшее начало. — Ладно, — сказал Кривой, собираясь с мыслями. — Давайте попробуем. Надежда, говорите, практикующий психолог? Может, она действительно поможет мне разобраться в себе и во всех этих запутанных отношениях. Зайцев кивнул. Его лицо светилось одобрением. — Она действительно неплохая, — сказал начальник. — Работает с молодежью, много времени уделяет именно отношениям и самоопределению. Может, тебе и вправду стоит её послушать. Кривой с неожиданным интересом кивнул, представляя, как профессиональная помощь может изменить его жизнь к лучшему. Но в глубине его души всё ещё оставалась еле заметная тень неуверенности. Разве сможет он, человек, выросший в суровом мире гоп-культуры и уличной жестокости, по-настоящему открыться кому-то, кто совершенно не связан с его привычной жизнью? — Виктор Степаныч, а как вы думаете, — с некоторой неуверенностью спросил он, — она вообще будет со мной разговаривать, если я расскажу ей обо всех своих проблемах? Ну, про мою такую… специфическую жизнь? — Конечно, — ответил Зайцев, — её работа — это понимать людей. Если ты искренен, она поможет тебе. Главное — не притворяйся, будь самим собой. Кривой ещё раз мысленно вернулся к своему последнему телефонному разговору с Диной и к тому, как трудно ему было быть самим собой, когда все вокруг пытались навязать ему свои собственные представления о том, какой должна быть его жизнь. Он вдруг с неожиданной ясностью понял, что на самом деле всё это время боялся потерять не только Дину, но и свою собственную, пусть и не самую благополучную, идентичность. — Идите, — скомандовал Виктор Степанович, — я вас отпущу пораньше, чтобы вы успели созвониться с ней. А я тут посижу, повоюю с документацией. Кривой встал, благодарно кивнув начальнику. Он собрал свои вещи, решив, что пора делать шаги к новым возможностям. Когда он вышел из цеха, вечерняя прохлада ударила в лицо, освежая его мысли. Он посмотрел на небо — яркие звёзды начали вырисовываться на тёмном фоне. Заводские огни оставались позади, и каждый его шаг от станка был шагом на новую, неизведанную территорию. — Хм, — пробормотал он, — может, пора и мне заглянуть в звезды, а не в прошлое. Вспомнив, как его отец часто упрекал его за то, что тот не смотрит на мир с оптимизмом, Кривой почувствовал, как постепенно уходит гнетущая тень. Он, шагая к остановке маршруток, набрал номер Надежды Булкиной, держа в голове мысль о том, что, возможно, именно сейчас, в этом сложном переходном периоде, у него есть шанс изменить свою жизнь. — Здравствуйте, Надежда Антоновна, — произнес он, когда она подняла трубку. — Меня зовут Денис, я слышал о вас от Виктора Степановича Зайцева и хотел бы поговорить... И вот, в тот самый момент, когда он произносил эти слова, в голове у него пронеслась мысль: «Возможно, это и есть тот самый путь исправления». Пока маршрутка ехала, он говорил с Булкиной, изливая всю душу. Он не врал, говорил о своем прошлом, о гоп-среде, о работе, о проблемах с братом. Он был собой, и это давало ему странное чувство силы и непривычной уязвимости. Доехав до остановки «Военторг» и наконец сговорившись с Надеждой насчёт встречи, Кривой вышел из маршрутки и подошёл к блинному киоску. — Девушка, два блинчика с твороХом, — сказал Денис на смеси русского с украинским. Лёгкое «гэканье» насмешило девушку за прилавком, которая лишь ласково улыбнулась ему. Спустя примерно три минуты продавщица протянула ему пакетик с двумя горячими блинчиками. Денис расплатился и отошёл от киоска, после чего побрёл к дому. Жил Кривенко в доме номер 63 по улице Некрасова и был соседом Игоря Радаева. Конечно же, он, как человек интересующийся, часто просил Игоря «пояснить за» что-то связанное с играми, кино и в целом культурой. Сам Денис, как человек достаточно культурный, несмотря на свою гоп-натуру, очень любил музыку и кино, и Игорь был для него неким мостом в «нормальный» мир. Кривой неспешно шёл по вечерней улице, наслаждаясь прохладой после душного цеха. В голове крутились обрывки разговоров — с Диной, с начальством, с Надеждой. Впервые за долгое время он чувствовал не привычную злость и раздражение, а какое-то смутное предвкушение чего-то нового, смешанное с экзистенциальной меланхолией. Как только Денис поднялся на лифте на четвёртый этаж и зашёл в квартиру, ему позвонила мама. Её звонок сопровождал фрагмент песни «Мамо» Анастасии Приходько в инструментальной версии. — Слухаю, мам? — начал он разговор с неожиданно тяжёлой интонацией, чем слегка удивил маму. Татьяна Александровна Кривенко, школьная учительница, ранее работавшая в сфере продаж, сразу спросила у сына о первом, что было у неё на уме: — Дэнчик, сыночек, как ты там? Всё в порядке? Что-то голос у тебя какой-то... уставший. — Да... ховно какое-то, а не пятница, — произнёс Денис. — Вынос мозга от Динки весь день испортил. Одно радует. — Что радует, Дэнчик? — с тревогой спросила Татьяна Александровна, чувствуя неладное в голосе сына. Обычно Денис был более жизнерадостным, даже когда жаловался. — Зайцев, начальник цеха, поддержал хоть. Сказал, что я не безнадёжен. Странно, что он вообще по пятницам мягкий, — уже поменял интонацию Кривой. — Да, Виктор Степанович сегодня какой-то непривычно благодушный, обычно по пятницам только и жди подвоха, — согласилась Татьяна Александровна. — А что с Динкой-то случилось? Ты так расстроенно говорил. — Да ну её в болото, мам, — отмахнулся Кривой, стараясь не вдаваться в подробности по телефону. — Сама не знает, чего хочет. Весь мозг мне вынесла. Зато, может, к лучшему всё это. Сказал ей по телефону, шо расстаёмся. Будет опять мозги компостировать — на хуй послана будет. Мишка вон говорил, кстати, шо у него теперь с деньгами проблем нет, недавно познакомился с человеком, который ему помог. Денис нагнулся и включил робот-пылесос. — Ой, дай Бог, сынок. А что за человек Мишке помог? Ты его знаешь? — с любопытством спросила Татьяна Александровна. — Общий знакомый, — очень просто ответил Денис, намеренно избегая лишних деталей. — Оказалось, в продажах работает, Мишаня теперь в менеджеры пойдёт. Я чуть не офигел, когда узнал. Завтра до психолога пойду, а то психике пиздец. Совсем меня затрахала ця работа, прям не можу. Вот думаю всё, чем заняться сейчас, чтоб от проблем отвлечься. — А ты покушал хоть нормально, Дэнчик? — с материнской заботой спросила Татьяна Александровна. — Да, мам, поел. Спагетти были, — ответил Денис, вспоминая свой прерванный обед в заводской столовой. — Молодец, сынок, что покушал. А чем заняться… Найдёшь занятие из того, что есть. — Да, мамань. Просто я супер-замотанный сегодня. Спасибо, — тяжко вздохнул Кривой. Завершив вызов, гопник щёлкнул чайник на кухне и подошёл к окну. Новосибирск был в огнях, что создавало ощущение какой-то меланхолии. Денис налил чай и сел на подоконник. Внезапно он начал разговаривать сам с собой, причём впервые очень открыто. — Приехали, блядь, — усмехнулся Кривенко, глядя на огни. — Меланхолия, как она есть. Вроде ж было всё нормально... А потом раз — в говно. И вроде ж не дурак… А всё равно как-то так выходит. Сука... Ещё немного посидев и выпив чай, Денис встал, снял с себя потрёпанную «косуху» и лёг на кровать. В голове заиграла песня группы «Кино»: «Земля... Небо... Между землёй и небом... Война!» — Какая на хуй война? Разве только двух разных меня, — как будто опротестовывая свои мысли, едко засмеялся Денис. — Грязного, вонючего быдла и нормального парня. Токаря и музыканта. Гопника и того, кого могла бы полюбить Дина без истерик её мамки. Кривой закрыл глаза, пытаясь уснуть, но мысли роем кружились в голове. Дина, мать Дины, Низовский, предстоящий разговор с психологом… Всё это сплеталось в какой-то запутанный клубок. Он перевернулся на другой бок, уставившись в потолок. Внезапно он вспомнил про блинчики с творогом, которые купил у киоска. — Бля, точно! — пробормотал он, поднимаясь с кровати. — Забыл совсем. На кухне он достал из пакета остывшие блинчики, заварил ещё одну кружку чая и сел за стол, машинально включив телевизор. По одному из каналов шла какая-то старая советская комедия. Кривой смотрел на экран рассеянным взглядом, механически жуя блинчики. Доев последний блинчик, он почувствовал, как его начинает клонить в сон. Выключив телевизор, он вернулся в комнату и снова лёг в кровать. На этот раз сон пришёл быстрее, унося его в мир беспокойных сновидений, где станки превращались в барабаны, а Дина Ремнёва превращалась в Надежду Булкину, ждущую его на пороге. Путь исправления только начинался.