*

Капитан ухмыляется, натягивая тросы во время шторма. Или когда стоит за штурвалом. Или когда дерется. Никто в команде не видел его грустным или слабым, а если и видел, то только один человек, который никогда в этом не признается. Безгранично преданный первый накама. Старший помощник. Они не выглядят особо близкими, но я порою все равно завидую. Им хватает взгляда, чтобы договориться о курсе. Хватает взгляда, чтобы капитан приуныл, но перестал творить чухню. Никто в команде этого не замечает. Кроме меня. Я не могу его любить, но я его люблю. Люблю за ухмылку, за яркий огонь (что в глазах и не только), за вольную душу, за сильное сердце. Я наблюдаю за ним постоянно, ловлю случайные искристые взгляды легкой улыбкой в ответ. А старший помощник, будь он не ладен, перехватывает молча, глядит беспристрастно, и, кажется, ждет. Но он, как и наш капитан, терпеливостью не отличается. А я получаю запрет. Официальный и устный, и от него и легче, и во сто крат хуже, и выхода нет: то, что прежде я осознавала смутно, разбивается в отчетливую резкую реальность. Пираты — свободны, они никому не принадлежат, только морям, только себе. А любить… Значило не принадлежать себе. И не важно, насколько я была с этим не согласна. Даже просто как человек, даже не с личных причин. Ведь разве любовь не лучшее что может произойти с человеком? Да, лучшее, ответил бы капитан с привычным сияющим оскалом на обветренных губах, но имел бы ввиду другое. Он любил только свободу. А я — только его.