Кристиан Карино/Леди Гага

Стефани сидела в студии в Лос-Анджелесе, окруженная микрофонами, синтезаторами и пустыми кофейными стаканчиками. Было за полночь, и она работала над треком для Joanne — сырым, очень личным, почти болезненным. Ее голос хрипел от усталости, но она не могла остановиться. На ней была оверсайз футболка с логотипом Metallica, черные леггинсы и кеды — никакого гламура, только она и музыка. Волосы, выкрашенные в платиновый блонд, были собраны в небрежный хвост, а под глазами залегли тени от бессонных ночей. Дверь студии открылась, и вошел Кристиан Карино. Он был в своем обычном стиле — черная рубашка, черные джинсы, татуировки выглядывали из-под закатанных рукавов. Его щетина отливала сединой, а взгляд — пронзительный, почти тяжелый — сразу нашел ее. Он выглядел как человек, который знает, чего хочет, и не привык тратить слова зря. — Ты еще здесь? — спросил он, его голос был низким, с легкой хрипотцой от сигарет. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки. — А ты зачем пришел? — парировала она, откидываясь на стуле и потирая шею. — Я думала, агенты спят по ночам. — Не когда их клиенты сходят с ума, — ответил он, шагнув внутрь. — Ты выглядишь очень хреново, Стефани. Она усмехнулась, но в ее глазах мелькнула искра раздражения. — Спасибо за «комплимент», Кристиан. Это все ради искусства. Ты бы понял, если бы сам что-то создавал, а не только продавал. Он не ответил сразу, просто смотрел на нее — долго, оценивающе. Она привыкла к его манере: молчаливый, но всегда на грани контроля. Он был ее агентом уже несколько месяцев, и между ними давно витало напряжение — не явное, но ощутимое. Его харизма, его спокойная сила цепляли ее, хотя она никогда бы не призналась. А он… он смотрел на нее не как на звезду, а как на женщину, и это выбивало ее из колеи. — Я принес тебе еду, — сказал он наконец, ставя на стол бумажный пакет. — Ты ведь точно не ела весь день. — О, теперь ты моя мама? — поддразнила она, но открыла пакет. Пицца — простая, с пепперони, как она любила. Ее итальянские корни тут же дали о себе знать, и она откусила кусок, не церемонясь. — Кто-то же должен за тобой следить, — ответил он, садясь напротив. Его взгляд скользнул по ее губам, когда она облизнула соус с пальцев, и она заметила это. — Что? — спросила она, прищурившись. — Тоже хочешь кусочек? — Хочу, но не пиццу, — сказал он тихо, и его голос стал глубже, почти опасным. Она замерла, кусок застрял в горле. Это был не первый раз, когда он бросал такие намеки, но сейчас что-то было иначе. Студия, ночь, их одиночество — все сгустилось в воздухе, как перед грозой. — Карино, ты играешь с огнем, — сказала она, отложив еду и встав. Ее ноги затекли, и она потянулась, футболка задралась, обнажив полоску живота. — А ты нет? — ответил он, поднимаясь следом. Он был выше, шире в плечах, и когда шагнул ближе, она почувствовала его запах — табак, кожа, что-то терпкое. Она могла бы уйти, сказать “нет”, но не хотела. Ей нравилась эта игра, этот вызов. Она шагнула к нему, сократив расстояние до минимума, и посмотрела ему в глаза. — Тогда давай сгорим, — шепнула она, и это было все, что ему нужно. Он схватил ее за талию, притянул к себе так резко, что она ахнула, и поцеловал — не мягко, не осторожно, а с голодом, который он сдерживал месяцами. Его губы были жесткими, с привкусом виски, который он пил ранее, и она ответила с той же страстью, вцепившись в его рубашку. Ее ногти впились в ткань, почти разрывая, а его руки скользнули ей под футболку, сжимая кожу с такой силой, что она почувствовала его собственничество. — Я хочу чтоб ты была моей, — пробормотал он, отрываясь на секунду, его дыхание обожгло ей шею. Она не ответила, а лишь укусила его за нижнюю губу, и толкнула его к дивану в углу студии. Он упал на спину, и она забралась сверху, ее бедра сжали его талию. Она стянула футболку через голову, бросив ее на пол, и осталась в простом черном лифчике — ничего вычурного, но он смотрел на нее, как будто она была в бриллиантах. Его руки тут же легли ей на грудь, сжимая через ткань, и она выгнулась, чувствуя, как жар растекается по телу. — Снимай, — сказала она, ее голос был хриплым, почти командным, и он подчинился, расстегнув лифчик одним движением. Ее кожа была бледной, с легкими веснушками на плечах — деталь, которую знали немногие, — и он провел пальцами по этим точкам, будто запоминая. Она наклонилась, ее волосы упали ему на лицо, и поцеловала его снова, пока ее руки расстегивали его рубашку. Кнопки отлетели, обнажая его грудь — не идеально гладкую, с татуировками и легким загаром, но такую живую. Ее ладони прошлись по его коже, чувствуя каждый мускул, а он схватил ее за бедра, сдирая леггинсы вниз. — Ты слишком долго заставляла меня ждать, — сказал он, его голос дрожал от напряжения, пока он помогал ей избавиться от одежды. — Ты сам не брал, — ответила она, ее ногти прошлись по его шее, оставляя красные полосы. Ее трусики полетели следом, и она осталась совсем голой, сидя на нем. Он смотрел на нее — жадно, почти собственнически, и это зажгло ее еще сильнее. Она расстегнула его джинсы, стянула их вместе с боксерами, но совсе немного и тут же ахнула, когда почувствовала его — твердого, горячего, готового. — Черт, Карино, — выдохнула она, но он не дал ей договорить. Его руки сжали ее ягодицы, притянули ближе, и он вошел в нее одним резким движением. Она вскрикнула — громко, возможно даже слишком громко. Он не был нежным. Его толчки были сильными, глубокими, с ритмом, который говорил о его контроле — но и о его потере. Она двигалась навстречу, ее бедра бились о его, ее грудь подпрыгивала с каждым рывком, и она стонала — не сдерживаясь, как на сцене, когда пела о боли и страсти. Его пальцы впивались ей в кожу, оставляя синяки, а его губы нашли ее сосок, кусая так, что она задрожала от смеси боли и удовольствия. — Ты… моя, — повторил он, его голос сорвался, пока он перевернул ее на спину, навалившись сверху. Диван скрипел под их весом, но им было плевать. — Докажи, — выдохнула она, обхватывая его ногами, и он доказал. Его движения стали быстрее, почти отчаянными, и она чувствовала, как жар нарастает внизу живота, как каждый его толчок приближает ее к оргазму. Ее руки скользнули ему по спине, ногти вонзились в кожу, и она сорвалась — ее крик заполнил студию, эхом отражаясь от стен. Он последовал через несколько секунд, его тело напряглось, и он застонал ей в шею — низко, хрипло, почти животно. Они замерли, тяжело дыша, потные и сплетенные. Она лежала под ним, чувствуя его вес, его тепло, и улыбнулась — криво, устало, но счастливо. — Это было… — начала она, но он перебил. — Неожиданно, — закончил он, поднимая голову и глядя ей в глаза. Его взгляд был все еще тяжелым, но в нем мелькнула нежность — редкая, но настоящая. — И чертовски хорошо, — добавила она, проводя пальцем по его щетине. — Почему мы не сделали это раньше? — Потому что я хотел, чтобы ты сама этого захотела, — ответил он, и его голос стал мягче. Она рассмеялась, притягивая его для еще одного поцелуя — медленного, глубокого, с привкусом их страсти. — Останешься? — спросила она, когда они отстранились. — Если ты не выгонишь, — ответил он, и его рука легла ей на бедро, сжимая с той же собственнической силой. Они не спали до утра — говорили, курили, снова сливались в страсти на том же диване, пока солнце не осветило студию. Это был их первый раз, но оба знали: это только начало. Утро после этой ночи в студии наступило слишком быстро. Солнце пробивалось сквозь грязные окна, освещая разбросанную одежду, пустую коробку от пиццы и их усталые лица. Стефани лежала на диване, завернувшись в его рубашку, ее ноги были перекинуты через его колени. Кристиан сидел рядом, курил сигарету, глядя на нее с легкой улыбкой — редкой для него, но искренней. — Мне нужно домой, — сказала она наконец, потягиваясь так, что рубашка задралась, обнажив бедро. — Отоспаться. И тебе тоже. — Ты права, — ответил он, затушив сигарету в импровизированной пепельнице из кофейной крышки. — Но я вернусь вечером. Дела не ждут. Она кивнула, вставая и натягивая свои леггинсы и возвращая ему рубашку. — Тогда до вечера, Кристиан, — бросила она, подмигнув, и ушла, оставив его собирать свои вещи. Они разъехались по домам — она в свой особняк в Малибу, он в свою квартиру в Лос-Анджелесе. Стефани рухнула на кровать, чувствуя приятную усталость в теле, и уснула с улыбкой, вспоминая его руки, его голос. Кристиан, приняв душ и переодевшись в свежую черную футболку, тоже вырубился на пару часов, но его мысли были заняты ею — ее стонами, ее дерзостью, тем, как она отдалась ему полностью. Вечером студия снова ожила. Продюсеры, звукорежиссеры, пара ассистентов — все собрались, чтобы продолжить работу над Joanne. Стефани пришла в черном топе с глубоким вырезом, кожаной юбке и ботфортах, ее волосы были распущены, а макияж — минимальный, но с красной помадой, подчеркивающей ее итальянскую яркость. Она выглядела как всегда — уверенной, живой, но когда Кристиан вошел, ее поведение изменилось. Он заметил это сразу. Она не просто вела себя так, будто ничего не произошло — она была холодна, отстраненна, даже резка. Когда он подошел к ней с вопросом о расписании, она ответила сухо: — Все в порядке, Карино. Делай свою работу, я займусь своей. Ее голос был ледяным, и она отвернулась, начав обсуждать что-то с продюсером, не глядя в его сторону. Он стоял в паре шагов, его взгляд потемнел, но он промолчал, сжав челюсть. Она делала это нарочно — он чувствовал это в каждом ее жесте. Весь вечер она держала дистанцию — не смотрела на него, не отвечала на его попытки заговорить, даже когда он принес ей воду, просто кивнула и отвернулась. Это была игра, и она знала, что он это поймет. Ей нравилось дразнить его, выводить из себя, смотреть, как его спокойствие трескается. К полуночи студия опустела. Продюсеры ушли, ассистенты разъехались, и остались только они вдвоем. Она сидела у микрофона, настраивая что-то в наушниках, когда услышала, как дверь щелкнула — он запер ее. — Что ты делаешь? — спросила она, не оборачиваясь, но ее губы дрогнули в легкой улыбке. — Хочу прояснить кое-что, — ответил он, его голос был низким, почти угрожающим. Он подошел сзади, его шаги были медленными, но уверенными. Она повернулась на стуле, глядя на него снизу вверх. — О, правда? — сказала она, скрестив руки. — И что же ты собрался делать? Он не ответил словами. Его рука легла ей на затылок, сжала волосы, не больно, но твердо, и он притянул ее к себе, заставив встать. Она ахнула, но не сопротивлялась — ее глаза блестели от предвкушения. — Ты думаешь, это смешно? — спросил он, его лицо было в паре сантиметров от ее. — Дразнить меня весь вечер? — А ты думаешь, я не замечу, как ты бесишься от этого? — ответила она, ее голос стал хриплым, но дерзким. — Мне нравится, когда ты такой, Кристиан. Это сломало его терпение. Он поцеловал ее — грубо, жадно, сжимая ее талию так, что она почувствовала каждый его палец через ткань топа. Она ответила с той же страстью, вцепившись в его рубашку, ее ногти прошлись по его шее, оставляя следы. — Ты моя, — прорычал он, отрываясь на секунду, и толкнул ее к столу с оборудованием. Она слегка присела на него, упираясь руками в столешницу, ее дыхание сбилось, пока Карино стягивал с нее топ одним движением, бросив его на пол. Она выдохнула она, ее глаза горели вызовом. Он не стал медлить. Его руки расстегнули ее юбку, сдернули вниз вместе с трусиками, и она осталась в одних ботфортах, ее кожа покрылась мурашками от холодного воздуха студии. Он развернул ее спиной к себе, прижал к столу, и она почувствовала, как его джинсы трутся о ее бедра, пока он расстегивал их. — Ты хотела этого, — сказал он, его голос дрожал от напряжения, пока его рука скользнула ей между ног, проверяя, насколько она готова. Она была — мокрая, горячая, и он застонал, чувствуя это. — Да, — выдохнула она, выгибаясь навстречу. — Хотела. Он вошел в нее одним резким толчком, и она вскрикнула — громко, почти сорвав голос, как на сцене. Его руки сжали ее бедра, удерживая на месте, и он двигался — сильно, глубоко, с ритмом, который говорил о его ревности, его желании владеть ею. Она цеплялась за край стола, ее ногти царапали дерево, а каждый его рывок вырывал из нее стоны — хриплые, настоящие, полные ее итальянской страсти. Его дыхание обжигало ей шею, его зубы впились в кожу над лопаткой, оставляя след, и она задрожала, чувствуя, как жар нарастает внутри. Он был груб, но не бездумно — его рука скользнула ей на грудь, сжала сосок, и она ахнула, ее тело напряглось от смеси боли и удовольствия. — Черт возьми, Кристиан, — выдохнула она, ее голос сорвался, пока она толкалась навстречу, усиливая ритм. — Ты только моя, — повторил он, его пальцы впились ей в талию, и он ускорился, теряя остатки контроля. Она сорвалась первой — ее крик эхом отразился от стен, тело содрогнулось, и она рухнула на стол, тяжело дыша. Он последовал за ней, его стон был низким, почти животным, и он прижался к ней, его пот смешивался с ее. Они замерли, их дыхание было единственным звуком в студии. Он медленно отстранился, помог ей встать, и она повернулась к нему, ее глаза блестели — от усталости, от страсти, от чего-то еще. — Ты ненормальный, — сказала она, улыбаясь криво, пока натягивала юбку. — А ты провоцируешь меня на это, — ответил он, застегивая джинсы. Его голос был хриплым, но в нем мелькнула нежность. Он провел рукой по ее щеке, убирая волосы с лица. — Не делай так больше. — Не обещаю, — ответила она, подмигнув, и поцеловала его — медленно, глубоко, с привкусом их ночи. Они остались в студии еще ненадолго, сидя на диване, пока она курила его сигарету, а он смотрел на нее с той же собственнической нежностью. Это была их игра, и они оба знали, что она только начинается.