Часть 4

And as she turns

      В пустыне было душно. Даже хуже чем в самолёте. Пол не знал точно, было ли так душно от зноя середины лета или от близости могил кого-то из тех, кого он знал. Ему оставалось только гадать, о ком именно шла речь. Дверцы машины раскалились настолько, что их невозможно было коснуться и не обжечься.       — Пол, а ты ведь хорошо знаешь восемнадцатую династию? — обернулась к нему с переднего сиденья Бетси.       — Ну, вроде того. Что тебя интересует? — Он нехотя оторвался от перстня.       — У кого из принцесс были дети?       — Да так, если разобраться, у многих. Всех и не вспомнить.       — Да нет, я имею ввиду, до брака. В гробнице женщина и маленький ребёнок.       — Это не обязательно значит, что она не была замужем. Женщин обычно хоронили отдельно от мужчин. Детей, правда, чаще всего с отцами, но бывали прецеденты.       — Например? — Бетси сегодня была накрашена особенно ярко, это бросалось в глаза, раздражало и мешало думать.       Он не хотел так отвечать на этот вопрос, но ничего больше не шло в голову.       — Жена принца Рамзеса умерла в родах вместе с ребёнком. Их похоронили вместе, — сказал Пол, не будучи толком уверенным, знал он об этом из какой-то книги или потому, что был там.       — А как звали его жену? А ребенка?       — Сложно сказать, нигде не осталось предметов с её именем. Узнаем, если мы найдём гробницу. И у ребенка не было имени. Не могло быть.       — Это как? — изогнула рыжие брови Бетси.       Полу показалось, что по его душе она ходит в сапогах, раскалённых докрасна, как песок за окном.       — Ребёнок не пережил родов, официального имени у него быть не могло. Семья, думаю, могла использовать между собой какое-то имя.       — А почему они умерли? Во дворце же наверняка были лучшие врачи? — не отставала Бетси.       Его сердце пропустило удар. Где-то в висках застучало. Пол разжал пальцы, которые сами собой сцепились в кулак, и сделал вид, что поправляет рукав.       — Кто знает? — его голос прозвучал чуть хрипло, и он прочистил горло, стараясь придать ему ровный, бесстрастный тон. — Медицина была далека от современной. Та же эклампсия. Тогда, конечно, такого слова не знали. Сводили всё к воле богов, их милости и немилости.       Он отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает пейзаж, хотя перед глазами стояла плотная серая пелена. Ему уже начал мерещиться смех Ирэш.

This way she moves in the logic of all my dreams

      Вниз вели девять ступеней. Отчего-то Полу они казались ужасно знакомыми. Он был почти уверен, что бывал здесь. В тенях углов ему виделся силуэт Ирэш, и по коже прокатился мороз, будто день резко сменился ночью. Ему стало тяжело дышать ещё до того, как он увидел в неясном свете фонаря яркие рыжие волосы женщины на фреске.       — Нужна помощь? — спросил Тутмос, когда Рамзес в очередной раз перебрал и отверг все эскизы, которые старательно чертили на папирусах художники.       — Ты мне не поможешь. Я сам не знаю, что ищу. Что-то… необычное. Что-то… что покажет ей и богам, что я любил её больше жизни.       — Я понимаю, но стоит ли так открыто показывать это подданным?       Рамзес сжал кулаки.       — Тутмос, послушай, я не хочу ссориться. Ты мой брат, я ценю тебя, но если ты не можешь сказать ничего, что меня утешит, лучше промолчи.       — Хорошо, хорошо, я понял. — Брат помолчал, прежде чем предложить: — Может, хочешь, чтобы я занялся похоронами?       Рамзес с облегчением отдал ему эскизы.       — Да, пожалуйста. С меня хватит. Я скоро сойду с ума.       Фонарь выхватывал обрывочные образы. Танец. Фива любила танцевать. Её длинное белое платье будто двигалось вместе с ней. Его Фива танцевала так, что захватывало дух. Богиня Хатор… Нет, Фива в образе богини Хатор, с солнечным диском на голове, который сливался цветом с её волосами. На её руках - ребёнок. К которому склонился Анубис, будто собираясь коснуться его.       Он побрёл вглубь, не слыша профессора, Бетси, Саймона и прочих, кто пытался остановить его. Он помнил, куда идти. Его глаз не цеплялся за броские шкатулки с украшениями, нагромождения богатых платьев, — вернее, того, что от них осталось. Ему было нужно увидеть саркофаги. Он хотел их увидеть. За годы он старательно стёр из памяти всё, что было связано с похоронами. Само знание того, что они мертвы, уже было в достаточной мере невыносимо.       Первым фонарь выхватил картуш. Полу показалось, что голову пронзило раскалённой спицей. В нём было имя. Яхмос. Перед глазами зазмеились строчки из какого-то учебника по иероглифике: «Имя начинается с пучка цветущего тростника, над которым витает завиток дыма от фитиля. Над ними парит бог с телом человека и головой сокола, увенчанный лунным диском внутри тонкого серпа. Это — бог Луны. Под ним — три знака, похожих на скошенные стебли или перевёрнутые кувшины, символизирующие сам акт рождения».       Он не смог больше там находиться, выскочил на улицу, бросив в своё оправдание, что внизу душно и его тошнит. Ему, впрочем, и в самом деле сделалось дурно. В голове эхом разносился смех Ирэш.

This fire burns

      В груди невыносимо жгло, когда к нему на песок села Бетси. Она долго молчала. Наконец, она заговорила:       — Это бред сумасшедшей, но я не знаю, кто ты, чёрт возьми, такой. Все эти знания о восемнадцатой династии, все эти тайны, все эти совпадения...       Пол мрачно рассмеялся.       — Знаний, и правда, хватает.       — Так... кто ты? Ты... тот, о ком я думаю?..       — Я понятия не имею, о ком ты думаешь, Бетси. Я не умею читать мысли.       Бетси помолчала.       — Я не понимаю сама, что я говорю, но если бы я верила в путешествия во времени, решила бы, что принц Рамзес. Но... как? И... возраст? Рамзесу было, не знаю, двадцать?       — Мне и есть двадцать. Просто не одну тысячу лет. Ты не поверишь, если я расскажу.       Он снял перстень и показал ей.       — В саркофаге найдут такой же. Это моя жена, её звали Фива. Она действительно была гречанкой. Но меня никогда не волновало, что обо мне думают люди. Я хотел жениться, я это сделал. А потом мой брат сломал ногу из-за треснувшей оси и был на грани смерти. И я пошёл в храм Ирэш, просить о помощи. Боги ближе, чем ты думаешь. Ирэш хотела, чтобы я отдал ей жизнь жены вместо жизни брата. Я не согласился. Но моя невестка, Ярет... Об этом никто не знает, наверное, но у неё была эпилепсия, и во время припадков она могла говорить с Ирэш. И она согласилась на цену богини. И вот, они под землёй, а я здесь. И я даже не знаю, что ещё рассказать.       — Почему ты бессмертен? — спросила она, запинаясь на каждом слове.       — Не имею ни малейшего понятия, но, говорят, мать моей жены была ведьмой. Могла обратиться к Ирэш, а уж та была только рада меня проклясть.       — Бетси! — позвали её снизу. — Иди, снимай. Сейчас вторая группа приедет и начнём опись.       — Извини, я должна идти.       — Иди, я посижу ещё, — кивнул он, закрывая глаза и прислоняясь к холодному камню.       Голова кружилась.

I realize that nothing's as it seems

      — Ты спишь? — его плеча коснулись как всегда холодные пальцы.       — Сплю, а в чём дело? — отозвался он, не открывая глаз.       Сон о Фиве был слишком прекрасен, чтобы просыпаться. Камень же напротив казался неожиданно тёплым и как будто слишком мягким, но думать об этом ничуть не хотелось.       — Просто не спится. Хотела поговорить, если не спишь.       В нос ударил знакомый запах лотоса. Рамзес инстинктивно прижал Фиву ближе к себе.       Он с трудом заставил себя открыть глаза. Сон был очень правдоподобным. Его комната была такой, какой он её помнил: со сценой охоты на стене, с небольшим столиком. В чаше, которая на нём стояла, догорала дымно пахнущая мирра. Рамзес посмотрел на Фиву. Впервые за века она снилась ему так чётко. Круглое лицо, в форме своей в чём-то даже детское, редкие, золотистые веснушки рассыпались по переносице и скулам, будто песок пустыни.       Он поцеловал их, прижимая её к себе. Она рассмеялась.       — Ну что ты делаешь? Щекотно.       Что-то было не так, её тепло ощущалось слишком живым. Всё было неправильным, слишком... настоящим. И запах лотоса, и тепло щёк, и щекотка от её волос. Рамзес боялся поверить, что это не сон, и ещё больше боялся узнать, какую плату потребует Ирэш за исполнение векового желания. Но с этим можно было разобраться чуть позже.       Он притянул её к себе, целуя губы, о которых мечтал последние три тысячелетия.

I dream of rain

      На празднике открытия нового храма было многолюдно. И они на него бессовестно опаздывали. Ярет, величественно красивая, впрочем, как и обычно, окинула его взглядом, от которого у Рамзеса пробежал мороз по коже.       — Я надеюсь, твои... развлечения хотя бы принесут благо династии?       — Что? — переспросил он, поглощённый мыслями то о совместном рассвете, то о чудесном возвращении домой, то о возможной плате Ирэш.       — Я сказала, что очень надеюсь, к следующему году ты принесёшь в дом новую кровь.       — А, дети... Будет ребёнок.       — К зиме, — робко добавила Фива, побаиваясь смотреть Ярет в глаза.       Та поджала губы, медленно кивнула и указала им на место в храме, которое полагалось занять по статусу. Рамзес чувствовал себя как в тумане, мир будто снова обрёл форму, краски, звук. Он обрёл смысл, когда в него вернулась Фива.       Выйдя после церемонии, он поднял глаза к безоблачному небу, ненадолго останавливаясь в тени храма.       — О чём задумался? — спросила Фива, подходя к нему.       Его губы тронула слабая улыбка.       — Знаешь, я вдруг подумал, что мечтаю о дожде.