Исполосованные

***      Она бежит, и каждая лужа остаётся брызгом на подоле плаща. Мало того, что длинный, приходится подтягивать вверх, так ещё мокрый и оттого тяжеленный! Но ради такого зрелища грех не прогуляться, ведь мостовая сейчас — разбитое зеркало. В каждой плиточке, до того мокрой, Нене видит своё мельтешащее отражение. И Руи тоже.       Вокруг петляют такие же, скрывающие глаза под капюшонами, будто члены тайного культа. Укутанных, их никто и ничто не беспокоит. Резвится там кто-то, колдует, да хоть дракона в небо запусти — лишь бы домой добраться и не захворать. Не зря палач говорит, что непогода — лучший друг. Теперь можно и за руку гулять.       Нене заливается смехом на бегу, как серебряный колокольчик, пока не затухает. Тогда уже активно глотает воздух, совершенно не поспевая за шустрым парнем. — Я... Фуф, не... Ах-ах-а, не могу больше... Она повисла на рукаве Камиширо, как якорь, и тот обернулся. Лицо Кусанаги горело пятнами и губы дёргались в безмолвной улыбке. В серости города лишь она одна выделяется, румяная, с тёплыми руками.       Руи крепче сцепляет пальцы и притягивает Нене к себе. Скрывается она в плаще, как невидимка, прислоняет лицо к быстро дышащей груди и чувствует макушкой мягкие поцелуи. — Уже устала? — палач запутывает пальцы в мокрых прядях девушки и накручивает, как на бигуди. Она пока не знает коварного плана Руи: высохнут волосы у печи, и все эти завитки сделают Нене похожей на милого барашка. А ей останется только смущаться. — Давай двигаться, а то вымокнем до последней нитки. Кусанаги-кудряшка понимающе, но вяло кивает, поднимая лицо к любимому. А он опускает. Бам! Промах. Пора бы потренироваться не ударяться носом перед поцелуем. Горячее дыхание подавляет смешки, и губы складываются, как пазл. — Побежали.       Лужи всхлипывают под сапогами, взволнованные. А под плащ, вместо тёплых рук, продирается ветер и до костей пробирает. Он подгоняет бегущих в спины и бездумно ляпает дверьми, чуть с петель не снеся. Сквозняк.       Мокрый земляной запах и замшелый булыжник остались позади. По дому растекался тонкий запах ивовых срезов. Руи заботливо собрал прутья для корзин Нене, заготовил, а вот и момент их подошёл.       В девушке при виде веточек проснулся мастер плетения. Ивовые прутики для Кусанаги — продолжение руки. Забыв обо всём на свете, она метнулась проверять, не пересох ли материал. «Не терпится?» — парень хмыкнул, снисходительно и нежно провожая взглядом. Когда человек так своим делом горит, что ж с него возьмёшь?       Кора мягкая, гнутся отлично, пеньки можно срезать... Ой! Сильно в раздумия затянуло, Нене не услышала, как к ней подкрался возлюбленный с рубашкой в руках: — Ничего иного, но всяко лучше вымокших вещей, я думаю. — О, спасибо. За иву в том числе. И по длине как раз, и срезы аккуратные, — ну рубашка! Как ночнушка сядет, до самых колен растянулась по девушке. Обернулась рюшками и кружевами из тончайших узоров, а на плечах прыгали и пушились кудряшки, отчего внешность Нене сделалась лёгкой, точно облачко. Или как тучка, ведь в комнате полумрак, и ведь актриса хмурится, отчаянно пытаясь пригладить непослушные локоны. Не уследила за чудаком. А ему лишь бы засмущать её и лыбу тянуть потом.       В этой темной комнате видны, наряду с вручную смастерённой кроватью, тумба и обеденный стол. Печь разместилась у стены и искрила, как жерло вулкана. В ней трескались поленья и хворост. Когда застреваешь в этих четырёх стенах один, солнце не мило и одна сажа из печи валит. А сейчас Нене рядом. Сейчас тепло.       Пара развернулись друг к другу спинами, занятые пуговицами и завязочками. От рубашки тянет почти неощутимым травяным запахом ромашки. Прислушался! Нене как-то рассказывала Руи, что засушивает цветочки и укладывает в одежду. И ведь такую мелочь запомнил. А как говорят, счастье-то, оно в мелочах.       Кусанаги подалась к палачу и лучезарной улыбкой поблагодарить собралась. За это «счастливое», за то, что ценит её глубоко, но вот почему-то слишком осторожен, лишнего не болтает и доверяет с опаской. Ведь иначе про рубцы рассказал бы.       Точно надгробные надписи, спину Руи, скрестясь на позвоночнике, обнимает десяток шрамов. «Руи», — и он понимает, как облажался. Одно гулкое слово из её приоткрытых губ — и он пихает в рукав непослушные пальцы, что запутываются в рюшах. Лишь бы поскорее скрыть. Забыть. Зазевался. «Не подходи». Слишком страшно, чтобы приказать вслух. Поэтому Нене подходит. И прислоняется к спине. Шрамы настолько старинные, что хоть выпори ещё раз — забытую боль не вернуть, но девушка касается тихо и почти невесомо, прижимается щекой, а ладонью гладит нежно-нежно, как лепестком незабудки. И это по-настоящему больно. — Корзины... Твои. Начнём. — Ты не рассказывал. Единственный шанс. Да, неудобно. Да, напряжённо, да так, что от лица Руи вся кровь отступила. Белый, как плесень. Но если не сейчас, то никогда. — Значит, не нужно было. — Не нужно? — конец слова теряется глубоко в гортани и неприятно бьёт по колокольчику в горле. — Почему когда тебе больно, ты ничего не говоришь? Это не только... Это. Каждый раз так происходит. — Не хотел пугать, — «потерять». — Тебя. Нене согнул укол под ложечкой, как током дёрнул, и руки сильнее обняли Руи. — Ты ведь знаешь, меня ни слухи не пугают, ни власти, ни кровь. Ничего. Разве сам не слышишь, как абурдно звучишь? Почему меня должен пугать ты? Я хочу тебя понять, так помоги мне с этим. Ничего. — Обдумай. Нене оторвалась от спины и заметила, как холод пробежался по ней гусиной кожей. Несмотря на жар растопленной печи.       «Идёшь?» — её голос оглушительно, как показалось Руи после звенящей тишины, резанул воздух. Как ни в чём не бывало Кусанаги помахала веточками ивы, подзывая к себе.       А Камиширо взять и за секунду переключиться не умеет. Он шаркает по полу босыми ногами, ме-едленно. А глазами скачет, и всё в доме жуткие образы принимает и отгоняет взгляд от себя. Только Нене не отгоняет. Но и смотреть на невесту Руи права больше не имеет, однако всё равно тянется к ней. Невыносимо. Выбежать бы в дождь и раствориться под каплями в луже, да стечь в канализацию.       Он устроился за спиной Нене. Лучше, чем лицом к лицу и с глазу на глаз. Рукой Руи проскользил по талии, как бы прощупывая реакцию на объятие. Девушка не шелохнулась и внимания не показала. Ну, тоже неплохо. Подбородок он уложил на плечо и уставился вниз.       Пальцы Кусанаги ловко перекручивают тростинки и связывают между собой. Казалось, она даже не думает, куда бы завернуть очередной узор, а просто следует привычке. Туда, сюда, туда, обратно. — И голова не кружится? — челюсть палача щекотно упирается в ключицу и дёргается, пока он говорит. А Нене и плечом повести не может: тяжёлая ж голова у него, мозгов, видать, много. Актриса хихикает в кулачок: — Тебя уже укачало? Он промычал нечто вроде «да тым оём оре» и замолк. Гадай теперь, что хотел сказать автор, не считающий нужным хоть малость открывать рот.       А Камиширо потихоньку опускает напряжённые плечи, плетением увлечённый. Он зарывается носом в вихры локонов, пахнущие дождём, пыльным плащом и сыростью. Тепло дышит в тонкую шею, перебирая между пальцев пряди, как Кусанаги веточки.       Щёлочки глаз почти не закрываются, почти не кланит в сон, Руи почти не вымотан, и пушистые волосы почти не как подушка, разумеется... Но «почти» не считается. Лёгкие ритмичные подёргивания плеча действительно укачали, и Камиширо задремал. Видит ли он счастливое будущее, или палачам снятся только их жертвы? «Руи». — Руи, — он подскочил, как и не было того вязкого сна. Снова от имени своего в груди стиснуло. — гляди. Нене вытянула перед собой кругленькое донышко будущей корзины, как ребёнок показывает маме рисунок. Ивовые веточки змейкой расползлись в спираль, а из середины, как лучи солнца, торчат другие, толстые. Переплетается корзина, как судьбы Руи с Нене, и как переплетутся вскоре его с ней общие шрамы. — В этот раз новый узор, Ягодка? — Новый. Хочу опробовать другую технику, но мне понадобятся вторые руки. Ни словом больше! Через миг парень уже сидит перед актрисой и щёлкает затёкшими пальцами.       Кусанаги протянула ему веточку и обязала крепко держать. Погрозила так пальцем, как пёсику. Ну, с этим проблем не возникнет. Ни сучки́ и верёвочки, ни плеть из рук от резких взмахов не вылетает. А Нене всё крутит, обвивает, гипнотизирует, и творится на глазах настоящее волшебство. Вот уже и стенки вьются. Руи держит одну тростинку, потом Нене передаёт ему вторую, третью. Происходит это в полном молчании, потому кажется, что всё — магический ритуал. Свечи, руны, зелья, заклинания. Корзинка, в конце концов.       В доме становится немного душно, а намокшая одежда, должно быть, уже просушилась. По окнам отбивает тарабарщину ливень. Он настоящий, мокрый и холодный. Позвольте ему запрыгнть за воротник рубашки и с лёгкостью в этом убедитесь. А Нене... сон ли? Хотя если Руи может ощутить её слегка шершавые тёплые пальцы, она тоже дождь. Тоже реальна. И всё то, что им предстоит пережить, объединено словом «вместе».       Улыбка сама тянет губы, что научились говорить о любви, не произнося ни слова. Нене их научила. ***      В камере темно и сыро.       Она тихонечко шмыгает носом, пока Руи прижимает грязными окровавленными ладонями копну лохматых волос, полных песка, к своей болезненно пульсирующей груди.       Отовсюду капает: сверху прозрачное, слегка солёное, снизу тоже кисло-солёное, однако чёрное в тени и мутное. До страшного привычное ежедневно, оно пробирающим холодом колет сейчас, заставляет ёжиться и содрогаться от боли в животе.       Сердце стучит в голове, и тошнит, и мутит, и все окружающие звуки сливаются в единую какофонию, будь то свист ветра меж прутьев, режущий металлический скрип двери — Руи не слышит. И как Нене плачет. Не слышит.