`

      Ната мстит всем и сразу. Это не дело, а форменное издевательство: она вот никак не горит желаньем влюбляться, стелиться, как дура, как светлая Дафна, перед каким-то мужланом — пусть стелются перед ней, — но почему же она не может взять и расслабиться, поцеловаться хотя бы? Ей восхитительно наплевать, что она не самая красивая, не самая сильная, не самая умная и этой их образцовой игры в высокие чувства совсем не достойная, но почему же ей вдруг запретили простую людскую радость? Ната злится, рвано вминая в губы помаду.       И только поэтому Вихрова вновь ведёт бровью, плывёт в ухмылке щеками, лишая воли, вмиг наполняя разум сердечками-облаками. Нате немного хотелось бы знать, что они видят в ней, что они представляют с ней без белья и налёта романтики, что они чувствуют, когда касаются, когда им позволяют. Она сама хочет (почти), как в любовных романах, удариться взглядом, разбиться мыслью о вид обнажённого парня. Нарочно смотрит, как Мошкин снимает футболку на тренировке — в точёных мышцах всё жизнь перекатывается. Вихрова косится на него, как могла бы на таракана под микроскопом, что хоть прихлопни тапком. Думает, каково это: до такого дотрагиваться? Чтобы пальцы под прессом, до края ремня, по спине. Это было бы твёрдо, как пол? Отвратительно, словно по горло вата? Никак, как толчёное, горькое, неразбавленное?       Вихрова старательно пропускает Петруччо. Вспоминает Буслаева. Он ей симпатичен отчасти. Но лучше не надо. Лучше оставить его в одежде.       Нате вообще ужасно не нравится, когда мужчины раздеты. Приходится силиться, чтоб не зевать.       Вроде и знает уже, что всё бесполезно, что не стоит обманывать себя тем, что не нашла того самого Аполлона, а всё равно нет-нет, да зудит проверить, как же ей парни. Не тянет? Совсем-совсем?       Она пытается взять и представить картинками, чувствами, позами пальцы на чьих-то бицепсах, в волосах, чтобы прикрыть глаза и легко, без напряга отдаться. Моменту, чужим рукам, настырной, жаждущей хватке. Мужскому запаху.       Даже в фантазиях не выходит не напрягаться.       Вихрова правит губы помадой на автомате уже лишним слоем. Лишь бы стереть, закрасить призрачное осязание вымышленных поцелуев.       Она подросток, в конце концов. Ей уже все шестнадцать. И ей до одури хочется хотя бы раз тоже этого глупого, странного, несуразного «за ручку с парнем», под фонарями, в кафе или парке.       Ната хочет сожрать — давиться — помаду от едкой досады.       Она уже знает. Всё-всё понимает. И ненавидит. Их всех за то, что не подходят, что лишь намекают безмолвно: «Ты, деточка, лишняя». И развлекаются без неё. Она не хочет желать их, возбуждаться, касаться, словно «Пожалуйста, только не это», «Боже, не надо».       И по-другому она не хочет никак. То есть мечтать-то мечтает позорно, телом, не разумом. Как животное, опоздавшее на маршрутку эволюции. Вот уж где дала бы волю не только пальцам и…       Нату жутко коробит: что за слово-то такое — «лесбиянка»? Оно и язык ей колет, и селезёнку. Вихрова просит кофе без сахара, хоть и терпеть, если честно, его не может. Только бы смыть им отвратное. Взгляд сам собой предательски липнет к изгибам хорошенькой официантки, и это так пошло и гадко, что даже почти смешно. И Ната стискивает руками край клетчатой юбки, и отворачивается.       Взгляд липнет позже к фигуре правильной Дафны. Ната её презирает, а отчего, и не помнит. Но ей без разницы.       Липнет к Улите, засасывающей байкера. Они так органичны, уместны, что даже подташнивает. Случалось, что Ната слышала краем уха какие-то крики про пропаганду — они заранее возмущали. Не она стремится всем выставить напоказ. Может, кто защитил бы её от всех этих сцен, от всех этих пар? От неустанно маячащих на горизонте картин, где костюм и белое платье?       Как вообще вышло, что это она, а не светлая, всё ещё в девственницах? Скажи хоть кому — не поверят. Но Вихрова знает правду.       И, может, поэтому Ната всё же пытается, тянется к очередному Арсену или, быть может, Гришане: не утруждается тем, чтобы не то что помнить — хотя бы расслышать. Может, поэтому терпит почти до конца свидания и позволяет — впервые — коснуться рта, выдохнуть рвано. Выкручивает на максимум магию, чуть мозг не плавя — ей бы хотелось немного, чтоб он отказал, разорвался, когда всё закончится. Чтоб не её парень совсем не помнил её. Вихрову даже душит сквозящее из него обожание.       Арсен-Гришаня впивается в её талию, как ремни безопасности при аварии, как удавки на шеях повешенных, липнет просроченным клеем-губами, дышит, как дикий кабан, упавший на бок, поймавший семь пуль грузной тушей. Лёгкие сами сжимаются, словно тянуть не хотят такой воздух, что из его глотки, напротив его лица.       Мальчик такой красивый, нежный и вежливый. С лакированными ботинками и дорогими часами. Широкие, надёжные плечи — Нате не хочется проверять. Ната едва не ломается в позвоночнике. Отвечает, как может, губами. Отчаянно, разочарованно, неумело. Шарит ладонями по лицу — руки горят оттолкнуть. И Вихровой жаль, что Арсен без машины: было бы проще отдаться, решиться, не струсить, не ждать. Но он, к её фатальной ошибке, лишь старшеклассник, поэтому только автобусом целых одиннадцать остановок, пока он насыщается её бёдрами, жмёт её к паху.       У Наты колени дрожат, как никогда. Как хорошо, что Гриша не выпускает, чтобы не падала. И как же мерзко чувствовать его пальцы. И как же скверно сглатывать его слюни.       В спальне Ната сама, не мешкая, раздевается. Пытается вспомнить, как она вообще-то тут оказалась, как додумалась до такого идиотизма? Арсен-Гриша щупает её грудь, как дорвавшийся, дёргает на себя, как тряпичную куклу. Ната краснее, как рак, как вообще не привыкла. С чего ей так стыдно вдруг, так неправильно и разреветься хочется? С чего же ей страшно, как будто непоправимое? С чего унизительно, когда укладывают на лопатки? Ведь ей говорили, так много, так разно, так складно, что это и есть то самое, это и есть, как надо! Вихровой кажется, что она просто должна это изведать, чтоб точно знать, чтобы больше не фантазировать об ином — или мечтать с чистой совестью, — господи, господи, как же ей хочется развернуться и уползти вот сейчас, без оглядки домой!       Здравомыслия Наты хватает на то, чтоб заставить надеть резинку. Не на то, чтобы встать. Арсен толкается в неё, попав не с первого раза. И Вихровой очень, до боли жаль, что он всё же смог. У Вихровой в горле бурлит и скребёт от развратных шлепков, и она всерьёз опасается выхаркать всё, что ела за день.       Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать. Ната почти задыхается. Почти скулит.       Она терпеть не может мужчин и их обычных, их любящих женщин. Ната хочет убить Гришаню помадой. Расправиться со всем миром.       А мстить почему-то выходит только себе.