Часть 1

      — Привет.       — Здорóво.       Две фразы и щелчок зажигалки сопровождают каждый их день, который начинается и заканчивается абсолютно одинаково — в толпе людей, приливами и отливами заполняющей автобусы в мрачное дождливое время. Сверху, должно быть, они выглядят чуть лучше роя жуков, обнаруживших спелый плод посреди засохшей травы. Потом, в курилке — как выползшие в минус пять гусеницы, не понявшие, почему вчера светило солнце и зеленела трава, а сейчас всё сереет и стремительно падает вниз.       — Как жизнь?       — Умираю.       — Ничего нового, в общем, — Джинкс затягивается. Она подобный ответ слышит на протяжении последнего месяца. — Всё никак, а?       Напротив их окон — спортзал соседнего офиса, светлый, радостный и до скрежета зубов зожный. Маяк не просравших эту жизнь или вовремя остановившихся. Экко заходится кашлем от очередной попытки выдохнуть дым, и вместе с обычным газом погибающих лёгких выплёвывает сероватую жидкость на пол. Смотрит пару секунд, подносит сигарету ко рту, вдыхает. Шутит про себя, что болезнь — из-за недостаточного курения. Что его ткань уже вместо кислорода фильтрует шиммер и использует для перфузии.       Экко криво усмехается собственным бредням.       — Всё никак. Свободна сегодня?       — Для тебя — всегда, — улыбается Джинкс. В глазах от дыма мутнеет. Комикс с собачкой, считающей, что всё в порядке, становится как никогда жизненным. Разве что не её шерсть горит.       Их работа — систематизация разных статей, таблиц, новостей и заметок, установка их безопасности или пропагандистской натуры, составление списков сайтов и изданий, которые замалчивают одну информацию и подсвечивают другую. «Политические анализаторы», — гордо называет Джинкс. Могли бы быть независимыми, если бы не Силко во главе их компании. Экко пишет ему алгоритмы, которые скрывают статьи журналистов вражеской партии «Инновации — будущее» и продвигают в массы «Сияние разума — настоящее», и сам же оставляет в них лазейки для того, чтобы действительно разумные, не накормленные зелёным дымом жители города видели несостыковки в своём инфополе. Силко считает, что Экко наврал в своём резюме. Джинкс его убеждает в том, что лучше всё равно никого не найти.       Она чертовски права. Но и Силко ждать шанса уволить Экко осталось недолго.       Экко чувствует пылевой вихрь при каждом вдохе и думает, разрешат ли ему взять двадцатое время на перекур за день, пока он недобросовестно пытается найти ошибку в коде и исправить её. В их компании дипломированных специалистов не наблюдается: всех сметает «Инновации — будущее» в день торжественного отчисления. У Силко только те, кто был выкинут посреди года либо не поступил вовсе. Самоучки. Желательно с чистым разумом.       То, что у них при этом вдребезги разбиты внутренности из-за собственноручно приготовленной дряни его не волнует.       Полный автобус везёт их на крыше, раз уж не получилось съесть — Джинкс всё норовит поймать оголённые провода, еле касающиеся их голов, и шутливо корит Экко за то, что он мешает подготовить красную ковровую дорожку для него в загробной жизни.       — Самоубийцы попадают в Ад, — говорит Экко.       — Поверь, Бог решит, что мы должны лежать рядом.       Экко курит дешёвые сигареты, которыми за версту воняет, потому что в ближайшее время его не станет. Смысла копить на поиск лечения нет — хотя он не может позволить себе простое обследование у хорошего врача даже за годовую зарплату. Джинкс таскает у Силко здоровые, изящные, скрученные из натуральных ингредиентов, и легко может выпросить деньги на спонсирование целого научного центра. Думается, поэтому она не болеет, а Экко — да. Силко тот ещё скряга, но позволять приёмной дочери бесконтрольно принимать что попало обойдётся в разы дороже нескольких элитных сигарет.       Экко же превращается в пустоту изнутри прогрессирующе и неостановимо.       Даже Синджед не может себе представить, как это замедлить. Говорит: «бросать, не бросать — процесс уже запущен». Джинкс бьётся в истерике, чуть не закалывает его ржавой иглой шприца, плачется о бесполезности их лучшего — то есть единственного, кто в здравом уме и твёрдой памяти решил врачевать в нижнем городе — доктора и весь следующий день сидит рядом с Экко, чтобы боль грызла тише. Говорит-уговаривает-предлагает. Тот и правда чувствует себя легче, но вовсе не оттого, что появляется невесомая надежда на спасение.       Хеймердингер задумчиво произносит: «мы можем взять его в институт и изучить». Всё, что слышит Джинкс: «он умрёт, но весь мир узнает об этом, и о том, что у него внутри». Джинкс этого позволить не может. Джинкс хочет сжечь НИЦ старикашки к чёртовой матери вместе со всеми исследованиями, потому что внутренности Экко принадлежат ей. Как в романтическом, так и в буквальном смысле. Джинкс — эгоистка, каких поискать, но и сам Экко становиться номерной крысой не хочет. Он курит, чтобы была официальная причина провести последние недели с Джинкс как можно дольше.       — Почему ты начал курить? — любопытствует Джинкс, занимая всё небольшое пространство лифтового зеркала. Синие волосы отросли до плеч, тушь потекла от крапающего вечера, парные серьги в виде надгробных крестов блестят в тусклом свете. Они купили их месяц назад, когда Экко впервые не мог выдохнуть целых две с половиной минуты.       — Раньше тебя не интересовало, — поддевает Экко. Пластыри на лице и руках напоминают об изрядно просевшей способности регенерировать кожу, очки — о затвердевшем хрусталике, татуировка на пальцах — о тех временах, когда небо в виде золотого купола не вызывало тревогу.       — Раньше ты и не умирал.       Экко смеётся. Джинкс ждёт, что улыбка сменится агонией, и остатки здоровых лёгких снова решат сбежать от хозяина. Этого не происходит. Джинкс выдыхает под аккомпанемент открывшихся дверей.       — Курение хорошо для социализации.       — У тебя с этим проблем не было.       — Начались, когда поступил.       Экко учился у Хеймердингера, но спал в том же районе, что раньше. Ходить по нему в ореоле испорченного гения не хотелось. А курение — отличный способ дать знать, что ты свой крыс, не очищенный знаниями великих учёных. То, что он после ушёл, поняв, что новых знаний больше не получит, лишь подкрепило его репутацию. А бросить курить уже было сложно, — шиммер вызывал привыкание с первых приёмов — не ради кого до второй первой встречи, затем — бессмысленно.       Замок щёлкает изнутри, и квартирка встречает их духотой воздуха, проникшего через небрежно оставленные открытыми окна.       — А ты чего начала?       — Потому что ты курил.       Джинкс — любимая девочка Силко, не привыкшая к отказу. Знает каждого, кто в компании работает, и к ним подход. Когда Экко только появился и недружелюбно отказывался с ней тусить, Джинкс впервые украла его зажигалку, забрала отцовские сигареты и пошла в задымлённую комнату, потому что это место без камер и других людей. Сделала вид, что не знала. Так и начали разговаривать.       Экко закрывает окно в спальне и настраивает телевизор на один из взломанных акаунтов с платной подпиской. Сериал длинный. Настолько, что Экко вряд ли узнает, чем всё закончится. Джинкс на полном серьёзе ему говорит, мол, будет стимулировать жить подольше. Экко верит. Экко живёт, пока может.       Джинкс нестерпимо жарко. Настолько, что всю одежду она кидает на пол и ложится в одних трусах на кровать. Экко валится следом, целует в плечо и что-то говорит про неё. Наверняка делает комплемент. Или прикалывается. Джинкс не слушает. Джинкс думает, будет ли ей так же жарко после того, как Экко не станет.       — Люблю тебя, — говорит она. Кнопка «возобновить» замирает, и на паузе оказывается вся комната. — До луны и обратно.       — Недолго, выходит, — тихо произносит Экко и усаживается поудобнее. Джинкс скатывается на поясницу и накрывает ноги одеялом.       — А если пешком?       — Мы не настолько давно знакомы.       Джинкс думает: «врунишка». Настолько. Просто Экко считал её до катастрофы и её после двумя совершенно разными людьми. Прав он наполовину. В том огне сгорела частичка её души, но из пепла, как водится, восстаёт исключительно лучшая версия.       За сериалом ни Джинкс не следит, ни Экко.       Следят они исключительно друг за другом. До тех пор, пока телевизор не пишет «вы ещё смотрите?» и не выключается, оставляя в кромешной тьме. Джинкс разочарованно стонет «подожди» и тянется включить прикроватную лампу. Ей нужно видеть. Каждую царапину, каждый синяк, каждый укус. Нужно отследить, что он не откинется тут же. Что глаза ещё светятся без огня зажигалки у носа. Что темнота не забирает его прямо из её цепких рук.       — У курильщиков бочка вместо груди, — шепчет Джинкс, бессовестно восседая очередным грузом на Экко после. Он лежит, распластавшись на красно-кремовых простынях, и старается дышать ровно. Почти спит. Периодически забывает выдохнуть. Джинкс водит пальцем по рёбрам, считает западающие межрёберные промежутки, отсчитывает пятый и кладёт ладонь. Сердце под ней бьётся натужно и быстро.       — Иногда — атрофия, — голос Экко вибрирует по трахее и бронхам, теряется по пути и выходит с коротким кашлем. Чем больше Экко дышит, тем тише бьётся сердце. Неестественно. Ненормально.       По крайней мере, если верить продвинутым НИЦам.       — Иногда — здоровые лёгкие.       Экко хмыкает и сжимает веки, стараясь сглотнуть очередной сгусток крови. Если бы знали лечение. Или хотя бы что с ним. Говорят: «курение убивает». Только не говорят, что каждого по-своему и что не весь патогенез им известен. Одним достаётся львиное здоровье лёгких, но заплывшие глаза и гниющий мозг. Вторым — дыры в желудке и взбухшие вены. Третьим — нечто похуже.       Джинкс скользит вниз, ложится грудью на грудь и слушает, как по сонной артерии течёт кровь. Хочет слиться в сиамских близнецов и обменяться лёгким, чтобы умереть в один день. Уставше думает о тянущихся полных беспокойства днях и его «недолго, выходит». Смотреть, как дорогой сердцу человек идёт к смерти спиной вперёд, лишь бы улыбка продолжала сиять провожающим, запредельно больно.       — Не тяжёлая?       — Нет.       Джинкс кажется, что он вот-вот рассыпется.       Джинкс снится, что она просыпается на чёрно-сером пятне пепла, которое когда-то было им.       — Я поступлю, — говорит она рано утром, как только пятиминутка валяния после будильника заканчивается. Лампа горит всю ночь, и кажется, будто в отключке они были всего пару минут. Экко что-то невнятно мычит об экзаменах через два месяца, трудной программе и неодобрении Силко. — Поступлю.       — Не сомневаюсь, — сдаётся Экко, поднимает корпус следом, утыкается ей в плечо и судорожно выдыхает. Джинкс кожей чувствует, что он болезненно улыбается. Ничего. Выдохнул. Лёгкие ещё не отказали. Сердце бьётся. Кости не гнутся от веса чужого тела. Джинкс слегка поворачивает голову и утыкается виском в дреды. — Но зачем?       — Хочу, чтобы ты дожил до моего торжественного отчисления.       — Получается, на велосипеде?       Джинкс хмыкает. Да, до луны и обратно на велосипеде чуть дольше.       — Не торопясь, — добавляет она.       — Не успеешь тогда, — шелестит голос Экко, кажется, тише китайской бумаги для живописи. Умирать он не хочет. Умирать страшно. В первую очередь потому, что Джинкс останется одна. Джинкс-Паудер. Паудер-Джинкс. Экко ощущает себя ужасным придурком из-за того, сколько времени потерял. Сколько времени упирался, не хотел принимать эту реальность, жизнь, в которой подруга детства полностью солидарна с человеком, чью корпорацию Экко хотел развинтить изнутри, но зато жива, всё так же упряма и — чуть больше, чем прежде, и чуть по-другому — любима.       Думается, поэтому Джинкс не болеет, а он — да.       — Привет, — говорит он через несколько часов тщательного притворства, будто они не общаются.       — Здорóво, — щёлкает зажигалка. — Как жизнь?       — Умираю.       Джинкс лишь вздыхает. Её сигарета тлеет мертвецким углём, его — разжигается, как под мехами.       — Силко знает?       — О чём?       — Что поступать собралась.       Джинкс отмирает, кривясь, и подносит сигарету к губам.       — Потом скажу.       Экко фыркает.       — Учебники нужны?       — Я не на программиста.       Перерыв завершается, и они снова расходятся. Затем — летят, как мотыльки к фонарю, и продолжают разговор, будто тот не кончался.       — Куда тогда?       — Ещё думаю. Главное подольше.       — Слышал, на врачебном шесть лет учатся.       — А ты доживёшь? — смеётся. Натужно, уже зная ответ.       — Постараюсь.       Джинкс думает: «лгун».       Экко курит по две пачки в день и порцию уменьшать не собирается. В груди щемит. Нехорошее ощущение. Противное. Будто предчувствие, что видятся они последний раз. Джинкс тушит свой огонёк, подходит ближе, забирает сигарету Экко прямо у него изо рта. Секунду рассматривает возмущённое недоумение. Снимает очки. Затем целует, не опуская веки. Мгновение глаза Экко бегут к переносице, затем закрываются. Джинкс ощущает его руку на талии — несмелую, ослабевшую, не желающую задерживать. Предчувствие усиливается, колет мелкими слёзками и норовит убежать через носослёзный канал.       Джинкс крепко-крепко обнимает его за шею, надеясь, что удержит на бренной земле (или хотя бы рядом с собой) достаточно долго, чтобы устать, насытиться, надоесть друг другу. То есть до бесконечности. Отстраняется, потому что понимает: Экко не дышит. Всё ещё здесь, но не дышит. Он хмурится. Сглатывает.       — Экко?       — Сейчас. Секунду.       Джинкс давит ладонями ему на грудную клетку, надеясь помочь. Хочет думать, что шумный выдох после — отчасти её заслуга.       — Не пугай меня так, — тихо говорит Джинкс.       — Прости.       Этой ночью Экко работает сверхурочно. Джинкс спит на диване комнаты отдыха, клятвенно обещая Силко, что никакие непотребства здесь происходить не будут.       Этой ночью Экко идёт к Синджеду в одиночку. Джинкс снится отдаляющийся белый шар, полный кратеров, с чёрной точкой посередине.       — Привет.       — Здорóво.       Щелчок.       — Док сказал, я не вернусь с луны.       Сигарета горит только у Экко. Джинкс свою не доносит до зажигалки. Уставшая лампа лопается, оставляя их в свете серого внешнего мира.       — С машиной? — дрогнувшим голосом интересуется Джинкс. Экко качает головой и вдыхает полной грудью. Выдыхает наполовину. Заходится кашлем. Оставляет серую кровь на полу.       — С ракетой.       — Сегодня? — стихает она.       — Полагаю, что да, — Экко смотрит в окно, на маяк, свет которого появился над ним слишком поздно. — Я, считай, уеду.       — На Марс?       — Лучше рассыплюсь прахом на Солнце, — говорит он серьёзно. Оттлевший фильтр падает вслед за его словами и собирается в кучку. Экко вдыхает. Выдыхает наполовину. Кидает окурок в мусор. — Скажи Силко, что я увольняюсь.       — Он будет рад.       — А ты?       Джинкс поднимает взгляд. Экко на глазах затухает.       — Ну, не то чтобы ты умираешь от неизвестной болезни, — ведёт плечом она. — Всего лишь едешь в далёкое путешествие.       Весёлую искру в его глазах, последнюю искру, Джинкс помнит долго. Всю жизнь. Каждый миг.       Экко уходит, оставляя ей зажигалку.       Джинкс ждёт несколько дней — вдруг вернётся.       — Здорóво.       — Рада видеть!       Джинкс морщится. Жизнерадостность не к лицу курилке.       С другой стороны, предсмертную муку сюда приносить больше некому.       Щёлкает зажигалка. Джинкс смотрит на огонёк, на сигарету в пальцах. Переводит взгляд на невыносимо зожный спортзал. Небо серое-серое, неподобающе грузное для весны, почти плачет пеплом вместо позднего снега. Щёлкает зажигалка. Сигарета отправляется в мусор вместе со всей упаковкой.       Джинкс больше незачем сюда приходить. В конце концов, из окна даже не видно луну.