Часть 1

             Этот дом был так красив снаружи: зелень густая, цветущая, душистая настолько, что в каждом головокружительно-глубоком вдохе чувствовалась жизнь; а ещё была гроза — неистовая, очистительная, свирепая, и дождь — стеклянный, щедрый; и весь мир казался удивительно непредсказуемым, противоречивым, но насыщенным до слепоты, — Пакстон не знает, зачем запомнила это.       Возможно, так проще принять, что дом этот — будет ей последним пристанищем.       Так легче шептать слова, знакомые с самого детства, — благодарю за все испытания, которые ты послал мне и за все пути, которые ты указал мне, — пусть в этой сырой и темной комнате всё дышит осознанием: случись хоть что-нибудь иначе, переиграй они происходящее в какой-то момент — и тогда именно сестра Барнс победила бы: её непреклонная энергия, её ярая убедительность, её способность орудовать словами, как мечом — стали бы союзниками.       Но они играют в кукольном доме по чужим правилам, расписанным в списке беглым почерком — и здесь у Пакстон больше шансов: она наблюдает из тени глазами огромными и испуганными, сверкающими от слёз, а не от упрямства; перестраивается, как шахматная фигура, и подбирается всё ближе к краю доски; она разгадывает его ребусы так, словно составляла с ним вместе и Рид изначально делал ставку на неё — ключ тому доказательство.       Его контроль привёл её к этой точке, довёл до черты.       Но когда они умирают вместе, когда Пакстон говорит, что ничто уже не поможет, никакие громкие слова не спасут их, лежащих на полу в крови смешавшейся, очищающей их, соединяющих их, — Рид шепчет ей пробитым насквозь горлом, он просит её, он заставляет её: молись за нас.       Мы же так хотим жить.       Я хочу!       И Пакстон, — всепрощающая, милосердная, всепонимающая, святая Пакстон, — молится за него, — недостойного, жалкого, изувеченного изнутри и снаружи, страшного, — как за себя.              И это ломает все его устои.       И он тянется к ней рукой, слабеющим телом, всем своим естеством, царапает бетонный пол пальцами, рывком вжимает себя в неё так, словно она — огонь; с полным ртом крови, со слезами, непролитыми за столько лет, Рид прижимается к Пакстон так, как прикладываются к иконе — лбом; щекой; губами.       Так, словно она — живая вода.       Он отдаёт своё тепло ответно — и молится, — мысленно, словами несозревшими, непроизнесенными, потухшими, — вместе с ней.       Но чудо не случается — оно не случается никогда.       И Рид убивает Пакстон своими руками, — а губы её продолжают шептать молитвы за него, за себя, за всех недостойных и запутавшихся, пока лезвие касается её шеи.       А убивая её своими руками, он умирает сам.       И это и есть истинная религия.