Часть 20

Экзамен у Стригоя Константина Сергеевича вызывал ужас у всей группы... Что уж говорить, если даже я ловила панику от мысли, что мне придется отвечать ему на все вопросы, не допуская ни единой ошибки, иначе стыдно будет вдвойне... Аудитория замерла. Даже предновогоднее оживление схлынуло перед лицом строгого, почти ледяного спокойствия Константина Сергеевича. Он сидел за экзаменационным столом, спиной к окну, за которым кружил снег. Его фигура в идеально сидящем темно-сером костюме казалась монолитом. Очки лишь подчеркивали пронзительность взгляда, сканирующего очередного студента. Ответы он слушал молча, изредка задавая уточняющий вопрос – острый, как скальпель. «Неудовлетворительно» звучало не часто, но когда звучало – окончательно и без апелляции. Справедливо, но безжалостно. Атмосфера вибрировала от подавленного страха и уважения. Моя очередь. Сердце колотилось не только от страха перед экзаменом. Каждый шаг к его столу отдавался гулким эхом внизу живота. Я ощущала его взгляд на себе еще до того, как села напротив. Не как на любовнице. Как на студентке. Как на объекте высочайшего профессионального требования и… личной заинтересованности. – Александрова, – его голос был ровным, безличным. Но я знала каждую интонацию. Слышала оттенок. Легкое напряжение в челюсти. – Билет номер семь. Нейролептики атипичного ряда. Классификация, механизм действия, основные показания и риски. Особый акцент на метаболических нарушениях. Я взяла билет. Рука дрожала. Не только от волнения. Знакомая тупая нота заиграла в предплечье. Сосредоточься, Алис. Для него. Для себя. Я вдохнула, заставив голос звучать четко, перебирая в голове его же схемы, его акценты. Назвала основные группы, затем - механизм – блокада D2, 5-HT2A рецепторов (дофаминового, серотонинового)… Показания – шизофрения, биполярное расстройство, резистентная депрессия… Он слушал, неподвижный. Его ручка не скользила по бумаге. Он просто смотрел. Сквозь очки. Мимо глаз. Внутрь меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, к виску, где пульсировала жилка, к губам, слегка пересохшим от напряжения. Остановился на руке, сжимающей край стола – белые костяшки пальцев. – Риски применения олензаприна (названия препаратов искажены автором умышленно), – прервал он мои ровные перечисления. Голос все так же ровный, но… глубже. – Подробнее. Конкретные синдромы. Лабораторные маркеры для мониторинга. Вопрос был сложным, из разряда тех, что требуют не просто зазубривания, а глубокого понимания. Я знала. Мы разбирали это. Наедине. В его кабинете. Его пальцы тогда водили по схеме на листе, а голос звучал у самого уха… Я сглотнула, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. – Значительная прибавка в весе, – начала я, заставляя мысли работать. – Гипергликемия, вплоть до сахарного диабета второго типа. Гиперлипидемия. Риск развития метаболического синдрома. Обязательный мониторинг: глюкоза натощак, липидный профиль, ИМТ при каждом визите… – Я перечисляла, но ощущала не бумагу билета перед глазами. Ощущала его. Его внимание, сфокусированное на мне, как мощный прожектор. Оно было тяжелым, почти физическим. Оно будило не только знания, но и память тела: его руки на моей коже, его власть, его… одобрение. – Доказательная база по сравнению с типичными нейролептиками в плане негативной симптоматики при шизофрении, – следующий вопрос. Он наклонился чуть вперед. Расстояние между нами сократилось. Я уловила тонкий запах его лосьона – древесный, холодный, знакомый до мурашек. Его рука лежала на столе рядом с моим билетом. Сильная, с четкими венами. Та самая рука, что неделю назад выводила огненные полосы на моей коже. Та, что вчера разминала больное предплечье. Я отвечала. Четко. Но каждый термин, каждая фраза произносились сквозь густую завесу осознания его близости. Его взгляд опустился на мои губы, следил за их движением. Потом скользнул ниже – к воротнику блузки, к едва заметному подъему груди при вдохе. Это не было пошлым. Это было… оценкой. Властной. Пронзительной. Как будто он экзаменовал не только мой ум, но и мою способность выдержать это двойное давление – академическое и то, что висело между нами, невысказанное, но жгучее. – Клинический случай, – он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы. Его взгляд вернулся к моим глазам. В них читался вызов. – Пациент 25 лет, первый психотический эпизод с преобладанием негативной симптоматики, апатия, социальная изоляция. Выбор препарата первой линии? Обоснуйте. Это был каверзный вопрос. Требующий не только знаний, но и клинического мышления. Я почувствовала капли пота на спине. Знания боролись с паникой. И с тем странным возбуждением, которое пульсировало в такт его спокойному, властному голосу. Я представила пациента. Представила схему. Вспомнила его слова на одной из наших вечерних «консультаций»: «Алис, думай не только о рецепторе. Думай о человеке. О его будущем качестве жизни». Самое забавное, что клинический психолог не имеет права назначать препараты, он должен в них разбираться, да, но назначать не имеет права, но, видимо, Константин Сергеевич просто решил добавить в мою жизнь немного экстрима данным вопросом. – Арипирозал (названия препаратов искажены автором умышленно), – выпалила я, почти интуитивно. – Минимальный риск метаболических нарушений, что критично для молодого пациента. Хороший профиль воздействия на негативную симптоматику. Возможность сохранения социального функционирования… – Я говорила, набирая уверенность, видя, как в его глазах мелькает… да. Одобрение. Теплый, едва уловимый огонек. Это подстегнуло. – …и низкий риск экстрапирамидных расстройств, что повышает комплаентность. Он молчал несколько секунд. Аудитория вокруг затихла, будто затаив дыхание. Его перо наконец коснулось бумаги. Он что-то записал. Потом поднял глаза. Взгляд был тяжелым, оценивающим, но… удовлетворенным. – Достаточно, – произнес он. Голос звучал громче в тишине. – Ваша оценка… – Он сделал театральную паузу. Я почувствовала, как сжимается все внутри. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом медленно опустился вниз, по моему телу, скрытому столом, с таким знанием, что кровь ударила в лицо. Как будто он видел сквозь дерево. Видел мое учащенное дыхание, дрожь в коленях, влажность между ног, вызванную не страхом, а этим невыносимым, публично-интимным напряжением. – …отлично. Он протянул зачетку. Его пальцы слегка коснулись моих, когда я брала книжечку. Мимолетное прикосновение. Обжигающее. Как искра. В его глазах, за стеклами очков, мелькнуло нечто дикое, знакомое – вожделение, приправленное профессиональным триумфом. – Поздравляю, Александрова, – сказал он громко, для протокола. Но затем, тише, только для меня, губы едва шевелясь: «Моя умница. Идеальная. Жду завтра в семь. Не опоздай.» Я встала, едва чувствуя ноги. «Отлично» в зачетке горело, как его поцелуй. Адреналин от экзамена смешивался с другим, более темным и сладким адреналином – от его взгляда, его прикосновения, его шепота. Он сдавил меня строгостью, довел до грани публичным, почти вуайеристским напряжением, и отпустил с высшей оценкой и обещанием приватной награды. Выходя из аудитории, я не слышала поздравлений одногруппников. Я слышала только его низкий голос: «Идеальная». И чувствовала на пальцах след его касания – печать, которая горела сильнее любой оценки. Сессия закончилась. Начиналось нечто иное – путешествие в его лес, в его дом, в глубину нашей связи, где академические «пятерки» превращались в иные, куда более интимные знаки одобрения. И предвкушение этого путешествия было экзаменом куда более сложным и волнующим, чем любая психиатрия.