About the main character.

Adeline Rosier — Аделин Розье

Имя «Аделин» (Adeline)

Имя имеет германские корни (от Adalheidis), означает «благородная», «высокородная» или «сияющая благородством». Во французской традиции звучит изысканно и аристократично, часто ассоциируется с утончённостью, силой воли и врождённым чувством достоинства.

Фамилия «Розье» (Rosier)

Розье французская фамилия, буквально — «розарий», «розовый куст».

Символика фамилии: Роза — красота, страсть, любовь, но и шипы (опасность, защита, скрытая агрессия).

      Аделин Розье — девушка, сотканная из противоречий, как вино её отца: терпкая, с горьковатым послевкусием, но пьяняще-неотразимая.       Она родилась 31-го октября 1992-го года в Мистик Фоллс, ее мать мучалась несколько часов в схватках 30-го октября. Аделин родилась ровно в час тринадцать минут, отзеркалив временем рождения день и месяц своего дня рождения.       Её рождение в ночь, когда грань между мирами истончается, стало прологом к жизни, где свет и тень сплелись в вечном танце. Ветер, вывший за окнами больницы Мистик Фоллс, принёс с собой не просто ребёнка — он принёс загадку. Акушерки шептались, что девочка родилась с глазами, как тёмный мёд: глубокими карими, с золотистыми всполохами у зрачков, будто в них застыл отблеск костра. Им вторил звон колоколов с кладбищенской часовни — словно сама смерть, заглянув в эти глаза, на миг замешкалась, почуяв в них родственное пламя.       Эти глаза видели слишком много, ещё до того, как научились фокусировать взгляд. Они не отражали мир — они его поглощали, впитывали тени и хранили их где-то в глубине, за плотными ресницами, которые отбрасывали на скулы лёгкую паутину теней. Позже, когда Аделин научилась говорить, люди вздрагивали от её взгляда: слишком взрослого, слишком знающего для ребёнка. Как будто за этим тёплым карим оттенком скрывалось что-то древнее, что-то, помнившее запах костров и шёпот заклинаний, произнесённых на забытых языках.       Но самое странное было в том, как эти глаза менялись. В гневе золотистые искры в них вспыхивали ярче, превращая взгляд в почти что янтарный. В минуты редкой, сокровенной печали они темнели, становясь почти чёрными, как ночь над прованскими виноградниками. А когда она лгала, а лгала она мастерски, — в них появлялась медлительная, тягучая поволока, словно дым от сгоревшей страницы старинной книги.       Говорили, что глаза — зеркало души. Если это правда, то душа Аделин Розье была полна огня, который мог и согреть, и испепелить дотла.       Отец, Габриэль Розье, был человеком строгим. От него пахло дубом бочек и терпкостью не добродившего мерло. Он учил Аделин слышать шепот лоз: «Вино рождается в борьбе — чем беднее почва, тем ярче вкус. Запомни: роскошь убивает характер». Но уроки эти звучали редко. Габриэль растворялся в бескрайних рядах виноградников, оставляя дочь наедине с пыльными фолиантами в библиотеке замка XVII века. Там, среди страниц об алхимии и средневековых трактатов о ядах, Аделин впервые ощутила власть знаний — холодную, как лезвие кинжала. Габриэль часто был во Франции нежели в Мистик Фоллс, а Аделин видела его лишь во время каникул, когда ездила к нему или приезжал отец. Чем взрослее она становилась, тем реже она ездила туда. Глубоко внутри она ненавидела Францию.       Мать, доктор Мария Розье, носила белый халат, как доспехи. Её мир состоял из стерильных лабиринтов больницы Мистик Фоллс, где смерть и надежда вели вечный торг. «Спасать жизни — всё равно что собирать воду решетом», — бросила она как-то вполголоса, даже не заметив, что двенадцатилетняя Аделин стоит за дверью. Девочка запомнила. Запомнила и то, как мать, вернувшись с ночной смены, мыла руки до кровавых трещин, словно пыталась стереть с кожи невидимую грязь.       Одиночество стало её союзником. Аделин научилась говорить так, чтобы слова обжигали, как коньяк, и резали, как осколки стекла.       Её путь вёл в ад. Или к власти над ним. Но Аделин Розье не боялась ни тьмы, ни боли. В конце концов, она родилась в них. И если розе суждено расцвести среди шипов, то она станет королевой этого тернового трона — прекрасной, ядовитой и вечно жаждущей солнца, которое обожжёт её лепестки.       Аделин не была популярна в классическом понимании. Она не стремилась быть душой компании, не участвовала в школьных спектаклях и презрительно морщила нос на футбольные матчи, хоть и была чирлидером. Её пируэты в воздухе заставляли зал замирать. Когда она взлетала над толпой в своей чёрно-багровом форме, с золотистыми бликами в карих глазах, даже самые заядлые противники футбольной команды не могли отвести взгляд.       Аделин никогда не училась — она поглощала знания. На уроках химии она поправляла мистера Таннера: «Ваш эксперимент взорвётся через 12 секунд. Если, конечно, вам интересно сохранить брови». В дебатах о литературе цитировала Бодлера по-французски, просто чтобы посмотреть, как покраснеет Мэтт Донован, который не черта не понимал по-французски.       С Еленой они могли часами болтать о Шекспире и абсенте, сидя на крыше дома Гилбертов. Аделин обожала её за то, что та никогда не просила её «быть полегче».       Кэролайн называла её «своим личным саркастическим ангелом-хранителем». Когда Форбс паниковала из-за вампирских инстинктов, Аделин просто вручала ей список «10 способов скрыть труп» с пометкой «Шутка. Или нет».       С Сальваторе она играла в шахматы.       Деймон проигрывал — и это было единственное, что выводило его из себя. «Ты жульничаешь». — «Нет, я просто думаю на четыре хода вперёд. Попробуй когда-нибудь».       Стефан однажды нашёл её в библиотеке в 3 ночи. Она читала ему вслух старофранцузские любовные стихи — просто чтобы посмотреть, как он будет морщить лоб.       Аделин Розье не просто «стерва с характером». Она — вспышка света, которая жжёт тех, кто пытается её потушить. Она — роза, которая цветёт именно потому, что её поливали кислотой.       Конечно, она могла сразить наповал одним взглядом, разбить самооценку язвительной шуткой и заставить директора школы содрогнуться, просто войдя в кабинет. Но были моменты, когда стальная броня Аделин давала трещину — и сквозь неё проглядывало что-то теплое, почти неуловимо милое. Какой она была только с друзьями.       Она обожала животных. В парке Мистик Фоллс жил одноглазый бродячий кот по кличке Люцифер. Все обходили его стороной — кроме Аделин. Она носила в сумочке консервы и терпеливо ждала, пока он подойдёт, бормоча: «Мы с тобой одной крови, усатый. Только я притворяюсь ручной». Когда Бонни боялась прикоснуться к раненой сове, Аделин завернула её в свой шарф и просидела всю ночь, капая ей в клюв воду из пипетки.       Для Джереми, который забывал поесть, она оставляла в шкафчике шоколадки с записками: «Если свалишься в голодный обморок — кто будет смеяться над моими шутками?» Мэтту после тяжёлой игры она подсовывала мазь для мышц. Для Бонни после сложного ритуала она пекла «антимагические» печенья с корицей. Формально — чтобы «восстановить энергию». На деле — потому что знала: Беннет никогда не признается, что выдохлась.       Никто не верил, кроме Елены, но Аделин знала наизусть все диалоги из «Дневника памяти», потому что каждый раз, когда что-то случалось они садились с мороженным.       Однажды Кэролайн застала её с красными глазами на 15-й минуте «Титаника». «Это аллергия. На идиотизм главного героя», — фыркнула Аделин, швыряя в вампиршу подушку.       Стефан видел, как она тихонько напевала «Him & I» во время уборки.       Дети в больнице, где работала её мать. Обожали ее, когда она приходила и рассказывала им истории, как она показывала фокусы с монетками и рисовала на гипсе.       А старый садовник мистер Дженкинс, который называл её «маленькой маркизой» и разрешал воровать яблоки из сада. Она приносила ему бутылки отцовского вина и часами пропадала в его саду, когда была во Франции.       Да, Аделин Розье всё ещё была ядовитой розой. Но даже у самых острых шипов есть мягкая основа — та часть, что крепится к стеблю. И если бы кто-то рискнул - дотронуться до неё без страха… они бы обнаружили, что она не такая колючая, как кажется.       Но лучше сделать вид, что вы этого не заметили. А то она вас точно убьёт… взглядом как минимум.