cavatina — 04

      Мелкая морось окропляла стоящих на крыше собора. Тихой мелодией капли воды отдавались в ушах каждого из них. Они не виделись считанные месяцы, но по ощущениям Одри — целую вечность. Тоска по желанному успела пропитать собой каждый сантиметр её кожи. И даже вновь оказавшись друг напротив друга, радость от этой встречи не спешила расцветать внутри. Девушка слишком долго ждала этого разговора, настолько долго, что утратила какую-либо веру. В голове её поселился лишь он.       Стоящий у самих горгулий, Малек напоминал средневекового правителя, что вознамеривался оглядеть свои владения. Девушка не сомневалась, будь у того подобное желание, город припал бы к его ногам. Мужчина не укрывался от сыплющейся с неба влаги, он не замечал ни единого раздражителя вокруг. Одри впервые видела, как он сменил привычные рубашки на строгую чёрную водолазку, что так отчётливо подчеркивала его тело, насколько то позволяло распахнутое пальто. Ей не хватало этого вида, все долгие месяцы нутро сводило от недостатка Малека хотя бы поблизости. Одни мысли о нём сводили с ума, потому как к ним она не могла прикоснуться. Малек Синнер стал для неё той зависимостью, о которой не стыдно было уже и кричать. Ведомая своими желаниями и чувствами, что иглой из раза в раз проникали в её вены, стоило лишь вспомнить бархатные, едва отдающие хрипотцой нотки, Одри стояла в нескольких шагах от него на крыше «сердца Парижа» .       — На французском gargouille буквально означает «желоб», потому в средневековье они выполняли свою практическую функцию, — Малек поглаживал голову каменного существа, словно оно вот-вот должно было ожить. — Примечательно и то, — его голос плавно плыл сквозь разделяющее их расстояние, вовлекая девушку в рассказ, — что архитекторы того времени верили, что именно горгульи могут защитить храм света от злых духов. А изображались они настолько чудовищными, — рука мужчины переместилась на потрескавшийся столетиями рог, — чтобы смертные боялись совершить грех.        — Но господь всё равно создал нас грешными, — вторила она ему, сделав несколько шагов к каменному ограждению.        Её слова Малек встретил с довольной, но такой безмятежной улыбкой. Словно позади не было смертей, а впереди их не ждал новый мир, сотканный рукой уже другого божества. Мужчина стоял в полном покое, без единого напряжения в его строгом, но таком пленительном своими точеными линиями лице. Одри ждала этой встречи так долго, что сейчас, держа в руках чашу, она страшилась испить из неё, ведь был риск опустошить её слишком быстро. Малек же был подобен алтарному вину, которое вкушать должно было едва заметными глотками, но со всей верой и уважением к таинству причастия.        Руки жаждали сдаться, нутро её порывалось упасть коленями у ног мужчины и наконец прекратить эту внутреннюю борьбу, что она вела изо дня в день. Одри устала выбирать несметное количество раз, следовать пути из каких-либо убеждений. Ей хотелось оказаться вновь в кабинете былого профессора, где они были спрятаны от мирских и небесных глаз, где пространство было наполнено лишь его ароматом и голосом. Девушка сильнее сжала предмет, спрятанный в кармане своего пальто.  xxx       Секретарша была отпущена домой уже как несколько часов назад. Кабинет профессора окутывал стойкий букет из его парфюма и обжаренной арабики, что покоилась в руках Одри. Она сидела на диване, прижавшись к нему, пока тот спокойными движениями руки рассекал по бумаге. Карандашный грифель вырисовывал мелкие детали, придавая им объём и реальность на фоне белоснежного поля листка. Девушка и не предполагала, что у Малека была такая всеобъемлющая страсть к искусству. Ей легко представлялась указка в руках профессора, а что же до художественного предмета — он лежал между его пальцами как родной, но в тоже время Одри с тоской отмечала, что лишь сейчас наблюдает, как тот рисует.       — Напоминает какой-то портал… — подметила невзначай девушка, положив свою голову не плечо Малека.       — Верно, — спокойным голосом ответил он, продолжая играться с тенями, — это портал Страшного суда. Всего на фасаде Нотр-Дама три портала, но именно центральный всегда привлекает к себе внимание зрителей, — свободной рукой мужчина взял кисть девушки и приблизил пальцы к нарисованному. — Вот здесь архангел Микаэль взвешивает души вместе с дьяволом, чья чаша перевесит, тот и забирает себе душу…       — У Микаэля чаша выглядит увесистее, чем у дьявола, — подметила Одри, разглядывая каждую деталь.       — Именно, драгоценная моя, но все предпочитают думать, что это нечистивый жульничает, — хмыкнул мужчина. — Примечательно, что не за пороки люди были лишены рая, а лишь за их неблагосклонный характер. Ангелы далеко небезгрешны, но им грехи небеса прощают.        Одри со всей детской вовлечённостью вслушивалась в слова мужчины, уже и позабыв о своём горячем напитке в чашке. Она представляла их бродящими под сводами собора, с потолка которого на них сыпались разноцветные лучи витражей. Малек водил её пальцем по рисунку, позволяя едва прикоснуться к бумаге, и продолжал нашептывать все свои познания о памятнике готического зодчества. Девушке казалось, что нет ничего, что тот не может рассказать с таким упованием. Она следовала за его повествованием ровно как и за целью, что мужчина втайне преследовал. В тот момент ей было вовсе не важно, к чему приведёт их совместный путь.       — Ты так красиво рассказываешь о соборе, — тихо-тихо прервала его Одри, — видимо, ты не раз там бывал.       — Да, но не настолько часто, как хотелось бы, — с некой тоской подметил мужчина. — Мне нравится думать, что его возвели в честь именно моей матери.       — Деву Марию многие христиане почитают как свою собственную… — хотела было возразить она, но тут же осеклась.       На лице Малека не дрогнул и мускул, подобная поправка не была болезненной. Он осторожно поправил выбившуюся прядь волос девушки, а следом вернулся к своему наброску.        — Разумеется, но для каждого ребёнка самая важная в его жизни женщина стоит выше любой Богородицы, — профессор косо взглянул на смутившуюся девушку и в уголке его губ мелькнула задорная ухмылка, — ровно как и в жизни любого мужчины самая важная женщина будет выше любой Мадонны.        Одри впитывала каждое мгновение, проведённое в стенах кабинета профессора. Словно злосчастный конец совсем не назревал дамокловым мечом над ними, и былой оценщице не предстояло сделать решающий выбор. Она согласна была следовать за Малеком куда угодно, потому как приняла его всего, его суть и стремления. Ей было как воздух необходимо находиться лишь подле него и, как сейчас, наслаждаться каждой секундой, что песчаной струйкой медленно вытекала из их общих часов. Её не страшили грядущие смерти, она предпочитала не думать о них как минимум сейчас и сегодня. Более всего Одри тяготили мысли об их будущем. Смогут ли они растянуть подобные моменты в вечность и наслаждаться не только редкими часами, но и каждым днём, встречаемым сразу после проведённой совместно ночи? Она привязала себя мёртвым узлом к Малеку, что отпустить его или отказаться от идеи быть рядом было сродни выброситься в открытое море.        — Малек, скажи, — девушка чуть отстранилась от него, выпрямившись в осанке, — что будет с нами, когда всё закончится?       — Что ты понимаешь под словом «всё»? — привычным размеренным тоном уточнил он.        — Когда небеса ответят за содеянное и твой отец будет удовлетворён, — пояснила Одри, избегая прямого взгляда мужчины, что всегда вылавливал ответ раньше, чем тот успел соскользнуть с её губ. — Мир же не рухнет в конец, останется хоть островок во всей вселенной для нас двоих?        Её голос был полон сомнения, что шло в разрез с томящейся надеждой. Одри ещё не знала, как быстро и ловко считал мужчина её состояние. Он не журил девушку за это, только снисходительно улыбнулся и быстрым движением руки нацарапал в уголке листа текущую дату.        — Я готов послушать всё, что ты желаешь увидеть в обозримом будущем, — Малек отложил свою работу на подлокотник и повернулся полностью к девушке, что уже никак не могла убежать от его глаз. — Потому подумай над этим хорошенько, и мы вернёмся к этому разговору в следующий раз, дорогая моя.        В следующий раз состоялся именно в тот день, когда Малек Синнер бесследно исчез. Он не оставил ей наставлений или нежных слов, каких и не стоило ожидать, лишь кольнул чуть больнее, чтобы Одри сильнее зарылась в собственные чувства. Мужчина так умело её тыкал в них, что девушка бесповоротно погрязла в этом омуте. В нём было всегда тепло и дна было не достать.        Девушка смотрела на свои руки, что не так давно омылись кровью её нерадивых коллег. Жажда встречи и ненасытное желание затуманили ей разум. Она уверовала в Малека больше, чем тот желал подобного для своего отца. Одри вовсе не было дела до тягот астрейцев и их потуг в спасении мироздания. Зачем был ей свет, если всё родное для неё было заточено во тьме? Малек не просто стал для неё богом, он наделил девушку той же хваткой, с какой создатель вершит Страшный суд. И именно палачом она прошлась по каждому, без задней мысли и сожаления, претворяя каждое действо в задуманный план.        Одри наблюдала, как в лунном свете красные стёклышки витражей переливаются в бордовый, точно кровавый. В её руках было орудие страшнее копья, каким намеренно было положить конец всем прежним богам. Клинок рассекал плоть небесных существ словно то была бумага. Их кровь была везде, даже сейчас девушке казалось, что её волосы отдавали багряным окрасом.        Она сделала несколько шагов к мужчине, что стоял прямо у алтаря собора. Во всём этом полумраке к девушке наведались воспоминания о храме, где прямо на церковном алтаре Малек овладел ею, наплевав на людское понятие о грехе. По телу пробежались забытые мурашки от его прикосновений. Мужчина каждый раз ставил вопрос так, чтобы Одри раскопала истинное желание в недрах своей души и плоти. В тот день они были не просто прихожанами или случайными гостями храма, напротив, они вернулись к себе домой. Место, где возносили дань Господу, для них стало ложем для низменных ласк и страстей.        Девушке хотелось прижаться к нему, может даже без слов залечь уже на этот алтарь, и позволить им обоим вновь насладиться своей безбожной связью. Прикосновение рук Малека на её бёдрах, талии, даже груди больше напоминало туманный фантом, который она сама когда-то воплотила в жизнь. Одри была зависима от него, безоговорочно и бесповоротно. Она выстроила себя по подобию драгоценного и желанного, стала не просто отражением в зеркале, но даже самым лучшим из всех возможных худших подобий на него. Он исчез тогда в подземелье мгновенно, но не было и дня, чтобы девушка не ощущала дыхание его присутствия. И ей до предательской дрожи хотелось вновь, чтобы его горячие губы припали к её шее, а спина ощутила холод камня, на котором она бы расположилась. Зрелый Малек посвятил ей целый собор и Одри имела полное право осуществлять любые грёзы в его стенах.       — Я знал, что мы ещё свидимся, — не оборачиваясь, произнёс он. — Кошмары больше не мучали тебя?       Мужчина спросил это так, словно то было единственное, о чем они могли поговорить или единственное, что он помнил. Одри забыла, что такое привычный сон, потому что каждую ночь она рисовала его подле себя. Сквозь саднящие вены и измоченные солью щеки девушка возвращала к себе дорогой образ, стальной хваткой держала его до самого утра, пока лучи солнца не выступали в очередной раз  разлучниками.        Ей не пришлось подходить ещё ближе, Малек сам сделал завершающие шаги к ней. Он по-прежнему возвышался над ней и в ночном полумраке церковные тени до необычного разрисовывали его лицо. Если свои руки и волосы девушка ощущала пропитанными кровью, то глаза профессора до непривычного наливались алым. Это не пугало Одри, а лишь больше пленило и заставляло потуже затянуть ослабленные узлы. Она никак не могла испытывать ненависть к нему, но испытывала к себе. Сломленной, потерянной и настолько зависимой от конкретного человека, что весь остальной мир терял свою значимость в её глазах. Некогда оценщица боялась озвучить всё это вслух, даже отразить на своём лице, потому что прекрасно знала, какую эмоцию пробудит в Малеке. Он не осудит её, а ей бы очень хотелось разочаровать его, чтобы отпустить было не так больно.       — Я планирую подняться, ты со мной? — мужчина указал на дверь к лестнице, что вела прямо к верхним ярусам Нотр-Дама.       Девушке не нужно было выдавливать из себя лишних слов, она следовала за ним не ногами и даже не телом. Всё в ней, как и ранее, жаждало разделить каждый миг с ним.  xxx       — Я помню, о чем ты хотела поговорить, — сквозь усиливающийся дождь произнёс Малек. — Полагаю, для себя ты всё решила, mon chéri ?       Сердце девушки в безумстве колотилось. Она всё давно решила, заглянув в томящее ожиданиями будущее. Одри сама готова была проклясть себя, что посмела так глупо и наивно надеяться, пустить добровольно по телу яд, который живым источником растекался от кончиков пальцев до самых ресниц. Она сама возложила свою голову на плаху, обрекла себя своими же желаниями. В нём была её погибель, но такая сладкая, что не вкусить было преступлением против самой себя.        Мужчина не торопил её с ответом, напротив, вернулся к городскому пейзажу, что который час отдавался неге с ночью. Он ловким скачком юноши взобрался на каменное ограждение, тем самым оказавшись на добрый метр выше спутницы. Одри едва приоткрыла рот от подобной спонтанности в его действиях.        — Quo vadis ? — едва прошептала Одри, приблизившись вплотную к ограждению и намереваясь последовать за ним.       — Вознестись, — не без широкой улыбки произнёс он, протягивая ей руку.        Она без лишних колебаний проследовала за ним. Теперь их не останавливало ничего перед шагом в пропасть. Одри подняла свой взгляд, оторвавшись от темени земли, и встретилась с пронзительным омутом, что смотрел на неё в ответ. Подобно горной реке Малек уносил её в неизвестном направлении, но водами своими оберегал от острых камней и крутых берегов. Ей бы всю свою крохотную жизнь провести в этих топях, увязнуть по самую макушку и больше никогда не всплывать на поверхность.        Девушка знала, насколько несбыточными являются её мечты, что все писанные ею картины останутся лишь жалким представлением того далёкого и нереального. Она останется жить в своих фантазиях, надеясь на единственное, но неподдельно принадлежащие лишь им двоим. Одри не была провидцем, одному такому она успела перерезать горло, когда тот вознамерился отговорить её. Каждая яремная вена ангелов и демонов была обнажена руками девушки. Она пускала кровь бессмертным созданиям, как когда-то пускали ей. Всё было ради того, кем она никак не могла насытиться. Даже сейчас, стоя прямо перед ним, придерживаемой его руками, Малека было мало. Для Одри его всегда будет не хватать, и к своей величайшей скорби она поняла это крайне поздно.        Руки мужчины обвили её талию, прижимая к себе и предотвращая случайное падение вниз. Эти объятья дразнили девушку, ведь с каждым прикосновением профессора она оттягивала свою волю. Бездумная одержимость боролась с последним рациональным звеном, что мутным золотом поблескивало на её наручниках и кандалах. Она была свободна и в тоже время добровольно заковала себя в плен. В его руках не страшна была никакая судьба, если ей суждено быть разделённой именно с ним.         Малек скользнул рукой в карман девушки, где она сжимала проклятый предмет. Пальцы поддались и отпустили рукоять, когда как сам мужчина даже не настаивал. Одри хотела, чтобы он первым взял его в руки.       — Клинок Кесаря, — с большим интересом он принялся рассматривать золотистый нож. — Созданный из того же материала, что и копьё Лонгина, но служивший карой тому, над кем было занесено лезвие, — в его пальцах орудие заплясало в бодром танце, от чего девушка побоялась, что тот поранится раньше времени. — Признаюсь, я до последнего не верил, что он существует , — Малек вложил клинок в руку девушки. — Таким ты видишь наше будущее?        Одри готова была подавиться собственными словами, что комом застряли в горле. Она ненавидела себя за то, что так пригрелась душой к нему, что не заметила, в кого превратилась сама. Той, какой девушка хотела видеть себя, не суждено было быть с Малеком, а та, что была создана из обезвоженной зависимости, теряла всякую связь с реальностью. Она наказывала не его, клинок предназначался именно для неё.        — Я встречу смерть так, как ты пожелаешь, — Малек направил её руку с клинком к своей груди. — Но прошу, не отправляй меня к своим коллегам. Я же знаю, что от твоей руки заслуживаю больших почестей.        В лицо дул ветер и разыгравшийся гневной тирадой ливень. Руки девушки тряслись от холода и от волнения. Она верила, что всего одним ударом сможет освободить их обоих, стоит лишь сильнее надавать. Из-под плотной ткани водолазки проступала массивная грудь мужчины, к которой Одри так хотела припасть, уложить голову и ощутить его руку на своих волосах. Спрятать лицо в нём и никогда больше не поворачиваться к миру. Не острый клинок она хотела подарить в их новую стрелу телу Малека, а поцелуи и своё собственное, утопающее в ответном наслаждении.        — Малек, не стоит, — лепетали её губы, когда мужчина сильнее надавил на её руку и она прочувствовала, как остриё вошло в грудь любимого, — прости меня, я-я…       — За что ты просишь прощение? — с чистейшим удивлением спросил он. — Я никогда не говорил, что откажусь от того, что ты выберешь для нас.        Сквозь слёзы, смешанные с дождём, Одри наблюдала, как клинок входит по рукоять к самому сердцу профессора. Ей было противно от себя самой за то, что то был единственный сценарий, что она могла претворить в жизнь. Единственный, где окончательно не потеряла бы себя.        Малек прижал её сильнее к себе, не противясь болезненной встречей с клинком. На губах его царствовало довольство, но не победное, а горделивое. Одри пересилила саму себя, от этих метаний на её растерянном лице кровоточащее сердце не казалось существенной проблемой. Мужчина обнимал её так, словно во всём мире больше не было источника тепла. Это могло напоминать прощальные объятия, если бы хватка Малека не стала мёртвой, какую разорвать было невозможно.       — Я клялся, что не скажу тебе этого… — начал с усмешкой он, но по глазам его Одри уловила толику грусти и печали.        Оба они хотели бы поверить в счастливый, солнечный и беззаботный сценарий только для них двоих. Без крови на руках, без сжирающей заживо боли за чудовищное прошлое и невозможное будущее. Одри знала, что намеревавшиеся вырваться из уст Малека слова знаменовали конец, но ей было тяжело принять его скорый дебют.        — Малек, прошу, не стоит… — шептала Одри, чьи губы невесомо касались его едва щетинистой щеки.       Он отклонился назад, где спину его встречала недосягаемая земля, и, сильнее прижав к себе девушку, увёл их на самый низ. Одри не противилась действию, она лишь молила, чтобы мужчина не произносил того, что повисло на кончике его языка. Но для Малека то была забава, от которой он не мог себе отказать. Особенно когда то самое рвалось из него остервенелыми демонами.       — Я люблю тебя, Одри.       Последние слова, что довелось ей слышать в своей жизни, оказались пусть и долгожданными, но самыми худшими.