Глава 10: Призраки саботажа. Финальный босс

Рома только что набрал полный поднос – тарелка дымящегося борща, пара булочек, компот. Запах еды, гул столовой, усталость после пары у Петровича – все сливалось в фоновый шум. Гул голосов, звон посуды, смех – внезапно оборвался для Ромы. Он застыл на пороге, будто врезался в невидимую стеклянную стену. Пластиковый поднос в его руках дрогнул, посуда на нем звякнула тонко, предательски громко. Пальцы сжали холодный пластик так, что побелели костяшки. Его взгляд, скользнувший по залу в поисках свободного места, намертво прилип к дальнему углу. Там, за столом у окна, залитого мертвенным светом люминесцентных ламп, сидел Антон. Он развалился на стуле с небрежной, почти театральной грацией хищника – длинные ноги вытянуты под столом, спина откинута, руки раскинуты на соседних стульях, как черный паук, раскинувший лапы в центре своей паутины. Длинное, почти до пят черное пальто, наброшенное на плечи поверх темной водолазки, создавало мрачный, удлиненный силуэт. Его пшеничные волосы, неестественно светлые и густые, были собраны в небрежный, низкий хвост, отчего острые скулы и высокий лоб казались еще выразительнее. Но больше всего пугали очки с тонкой стальной оправой– они холодно блестели под мертвенным светом люминесцентных ламп, скрывая глаза и превращая лицо в непроницаемую маску. "Черт возьми... Он же должен был отчислиться после того скандала... Говорили, уехал..." – мысль пронеслась с ледяной волной по спине. Память, коварная и быстрая, тут же подкинула контрастную картинку: Первый учебный день. Холл колледжа, гулкий и чужой. Рома, пятнадцатилетний "вундеркинд", чувствовал себя щенком, заблудившимся среди взрослых волков. Дрожь в коленях, потные ладони, сумка, казавшаяся вдвое тяжелее. Пустая парта в мастерской показалась ему настоящим убежищем. И вдруг, краем глаза Рома замечает тень, вторгнувшуюся в его временные владения. Худощавая фигура в черном, скользящая по полу как призрак. Пшеничные волосы, неестественно светлые для парня, собранные в небрежный хвост у шеи, падающий на воротник длинного черного пальто. Очки в тонкой стальной оправе, за которыми скрывались глаза цвета промозглого ноябрьского неба. — Место свободно? – Голос у парня был неожиданно глухим, низким, словно доносился из-под толстого ковра или из сырого подвала. Рома понял что ответа от него не требуется, незнакомец уже решил где он будет сидеть. Рома тогда лишь кивнул, сглотнув комок страха. Он боялся даже ложку в руках держать перед такими вот "взрослыми", уверенными в себе однокурсниками. Антон (имя он узнал позже) разложил перед собой инструменты с хирургической точностью – каждый нож, каждый кондитерский мешок лежал под определенным углом. Поправил очки, и взгляд за стеклами стал чуть мягче. И тогда он... улыбнулся. Уголки губ приподнялись, но глаза остались острыми, оценивающими. — Расслабься, малыш, – произнес он тем же подземным голосом, но теперь с легкой, едва уловимой насмешкой. – Я не кусаюсь. Пока. Тогда эта фраза показалась Роме спасением. Сейчас, спустя три месяца, наполненных сначала робкой благодарностью за наставничество, а потом – леденящим предательством, эта улыбка казалась самой опасной вещью в стенах колледжа. Опаснее ножей Петровича, опаснее кипящего масла. Улыбка оказалась предвестником всех последующих "шуток": подмененного сахара на соль в безе, "случайно" пролитого на его чертежи кофе, и того самого, самого страшного – подложенного в крем для эклеров острого перца чили, который привел к скандалу, слезам важной заказчицы и едва не стоил Роме места в колледже. Антон исчез вскоре после этого, отчисленный или ушедший сам – ходили разные слухи. И вот он вернулся. И сейчас эта самоуверенная улыбка обещала игру, в которой правила знал только Антон. — Ну и чего застыл, чили-мальчик? – Голос Антона, тот самый, глухой и узнаваемый, прорезал шум столовой, как нож масло. Он поманил Рому длинным, тонким пальцем. Ложка в его другой руке изящно изогнулась, описав в воздухе плавную дугу – не столовый прибор, а живое существо, гибкий змеиный хвост, готовый к удару. – Или... – Антон наклонил голову, и холодные блики на очках скрыли его взгляд полностью, – ...боишься, что я твой "фирменный" перечный порошок в твой супчик насыплю? Для пикантности? Как в прошлый раз? Лера, стоявшая за спиной у Ромы с собственным подносом, тихо ахнула, отшатнувшись. Её глаза округлились от узнавания и страха. — О... Это... Это же тот самый Антон... – прошептала она, цепляясь за рукав Ромы. — Который устроил "непревзойденный саботаж" с моими эклерами на городском конкурсе? – Рома закончил за нее, его собственный голос прозвучал чужим, плоским. Он почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки, а желудок сжался в комок. – Да, Лер. Именно он. Призрак. Впервые за несколько месяцев снизошел до нашего смертного мира. – Он пытался шутить, но шутка вышла горькой, как полынь. Антон только рассмеялся. Звук был негромким, но каким-то... маслянистым. Он снял очки, обнажив глаза – холодные, серые, как промозглый ноябрьский рассвет. Медленно, с преувеличенной тщательностью, он протер линзы мягким краем Своей черной водолазки, не сводя с Ромы этого безжалостного, аналитического взгляда. — Скучал по мне, признавайся, – произнес он, надевая очки обратно. В его голосе не было вопроса. Была констатация факта. Уверенность хирурга, знающего, где резать. И Рома, к собственному невыразимому ужасу и отвращению, осознал ледяной иглой, вонзившейся прямо в сердце: это была правда. Он скучал. Не по Антону, (черт возьми, нет!) Но по этому токсичному адреналину, по этой постоянной настороженности, по этой игре в кошки-мышки, где он всегда был мышкой. По тому, как его собственный ум затачивался в ответ на антоновские вызовы, как он учился предвидеть подлость. Антон был его личным демоном, его темным зеркалом, его вечным экзаменатором на прочность. И в его отсутствии стало... слишком спокойно. Слишком просто. Слишком скучно. Он почувствовал, как его собственная рука, все еще сжимающая поднос, перестала дрожать. Внутри что-то замерло, оледенело, превратившись в холодный, острый осколок. Он встретил ледяной, безжизненный взгляд Антона. — Скучал, – услышал Рома свой собственный голос, ровный и неожиданно спокойный. – По настоящему вызову. Добро пожаловать назад, Антон. Надеюсь, ты не разучился удивлять. Улыбка на лице Антона замерла, затем стала чуть шире, чуть опаснее. Вызов был принят. Игра началась. Паук почуял, что его мышонок подрос. И стал интереснее.