Глава 28: Сломанные шестеренки душ

Рома старался. Боже, как он старался. Громче всех смеялся на перерывах, выдумывал нелепые истории про неудачи на практике у Петровича, приносил Ире кексы в форме зайцев, котов, даже неуклюжую стрекозу из марципана. Он был громким. Веселым. Нормальным. Как будто ничего не изменилось. Как будто латунная стрекоза на ее шее не жгла ему глаза каждый раз, когда солнечный луч ловил медное крыло. Как будто он не видел, как ее взгляд невольно ищет в коридорах черное пальто и светлые волосы. "Я же решил сдаться. Отступить. Почему тогда каждый взгляд на эту чертову стрекозу на ее шее – как нож в ребро?" И сегодня... Сегодня было невыносимо. Практика по художественной глазури. Ира склонилась над своим тортом, сосредоточенная, язык слегка высунут от усилия. И когда она наклонилась к свету мощной лампы, латунная стрекоза сверкнула. Не просто блеснула. Вспыхнула ослепительным, холодным золотом. Медные крылья заиграли зеленью патины, шестеренки в глазах на миг превратились в крошечные солнца. И у Ромы задрожали пальцы. Прямо над его собственным, почти готовым, шедевром из шоколада. Он едва не уронил кондитерский мешок. Этот блеск был как удар ножом. Напоминание. Зримое воплощение того, что он проиграл. Не просто девушку. А понимание. Глубину, до которой он, со всей своей искренней болтовней, так и не сумел дотянуться. Лаборатория 313 погружалась в вечерние сумерки. Антон сидел за верстаком, склонившись над старинными карманными часами с треснувшим стеклом. Тиканье их механизма, слабое, прерывистое, было единственным звуком в стерильной тишине. Его пальцы, точные и уверенные, ковырялись крошечной отверткой в лабиринте шестеренок. Ремонт часов был его медитацией. Способом упорядочить хаос внутри. Хаос, вызванный ее взглядом, ее кулоном, её присутствием, воспоминанием о её словах подслушанных в кафе. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Рома стоял на пороге. Свитер на нем был мятый, волосы всклокочены, а глаза... Глаза были красными, опухшими – точь-в-точь как тогда, после их ссоры в раздевалке. Он дышал тяжело, как загнанный зверь. Пришел. К виновнику своей бессонницы. К своему наставнику, ставшему соперником. К другу, ставшему врагом? К человеку, которого он ненавидел и... чему-то завидовал до боли. — Ты вообще понимаешь, что творишь?! – Голос Ромы сорвался на хриплый крик, эхом отозвавшись в пустой комнате. Антон медленно, с преувеличенной точностью, отложил отвертку. Даже не вздрогнул. Поднял ледяные глаза. Взгляд был ровным, безразличным. — Заходи. Только дверь прикрой. Сквозняк, – произнес он спокойно, как будто Рома пришел обсудить рецепт безе. Рома с силой захлопнул дверь, но не сел на предложенный Антоном табурет. Он начал метаться по небольшой лаборатории, как тигр в клетке. Его шаги были нервными, резкими. Он сбивал со стола папки с бумагами, не замечая. Антон же методично, не спеша, начал раскладывать инструменты по своим местам в бархатных ложементах футляра. Каждому – свое место. Порядок. — Это что, игра для тебя?! – Рома остановился напротив, упираясь руками в стол. Голос его снова сорвался, на этот раз от бессилия. – Дарить ей эти... эти железки, зная, что... – Он не мог закончить. Антон перестал раскладывать инструменты. Медленно поднял голову. Его взгляд был все таким же непроницаемым. — Зная что? – спросил он тихо. Опасно тихо. — Что она не понимает таких вещей! – Рома ударил кулаком по столешнице. Задрожали склянки. – Она думает, это просто красивое украшение! А ты... ты... – Он искал слова, задыхаясь. – Ты вкладываешь туда... себя! Весь свой этот... этот холодный, сложный ад внутри! Она не готова к этому! Она хрупкая! Ты ее сломаешь! Антон встал. Медленно. Плавно. Он был на целую голову выше Ромы. Его тень накрыла парня. В лаборатории стало тесно. — Ты прав, – произнес Антон. Голос его был низким, резонирующим в тишине. – Она не понимает. Пока. Рома замер, пораженный не столько согласием, сколько интонацией. В ней не было ни злости, ни насмешки. — Но ты боишься не этого, – продолжил Антон, его ледяные глаза впились в ромины. – Ты боишься, что она поймёт. Что поймет меня. И что тогда для тебя не останется места. Ни как для защитника. Ни как для... чего-то большего. Поймёт ЧТО?! – взревел Рома, отшатнувшись, будто Антон ударил его не словом, а кулаком. — Что мы оба видим в ней одно и то же, — произнес Антон с ледяной четкостью. — Хрупкость и силу. Загадку. Сложный механизм, который хочется разгадать. Только ты хочешь защитить этот механизм в стеклянном колпаке. А я... — он чуть склонил голову, — ...я хочу понять, как он работает. Даже если рискую сломать что-то внутри. Рома отшатнулся, будто получил физический удар по солнечному сплетению. Воздух вырвался из легких со стоном. — Ты... ты вообще не способен чувствовать! — выдохнул он, в глазах – боль и ненависть. — Ты робот! Машина! Антон повернулся к окну, за которым уже сгущались сумерки. Его профиль на фоне темнеющего неба казался вырезанным из камня. — Возможно. — Тогда зачем?! — крик Ромы был полон отчаяния и недоумения. — Зачем ты это делаешь?! Зачем мучаешь ее? Мучаешь меня? И... себя? Долгая, тягучая пауза. Антон не шевелился. Потом, очень тихо, почти шепотом, но так, что каждое слово врезалось в тишину: — Потому что когда она носит то, что сделали мои руки... — он обернулся, и в его ледяных глазах, казалось, на миг мелькнуло что-то невыносимо человеческое – тоска, потребность, — ...я чувствую, будто часть меня... рядом с ней. Невидимая. Но осязаемая. Как тень, которая не угрожает, а... просто есть. Рома побледнел до зеленоватого оттенка. В его глазах промелькнул ужас – не от Антона, а от этой жуткой, искренней, извращенной правды. — Ты чокнутый, — прошептал он. — Совсем. — Возможно, — повторил Антон, уже снова отворачиваясь к своим часам. Рома вышел. Не хлопнув дверью, а тихо прикрыв ее, словно боясь разбудить что-то страшное. Он оставил за собой не гнев, а ледяное эхо чужого одиночества, которое вдруг стало ему слишком понятно. Три дня пустоты. Антон исчез. Неизвестно куда. Его инструменты в мастерской лежали нетронутыми, пылясь. Телефон молчал – черная дыра. Даже Лена, поправляя идеальную прядь, не выдержала: — Что-то ваш готичный призрак совсем испарился. Надоело играть в кузнеца? — Ее колкость была направлена на Иру, но та не ответила. Она теребила латунную стрекозу на шее, сжимая ее так сильно, что металл оставлял на коже красный след – физическое воплощение тревоги. Где он? Что с ним? "Ты вообще не способен чувствовать." Слова Ромы звенели в голове Антона, как расстроенный камертон, сводя с ума. Он швырнул гаечный ключ в стену гаража. Металл глухо стукнул о бетон, оставив вмятину. 10 лет назад. Маленький Антон стоял, съежившись, перед дверью отцовского кабинета. В руке отца – искалеченная шестерёнка от дорогих швейцарских часов. — Тебе нельзя трогать мои инструменты! — отец тряс шестеренкой перед его лицом, искаженным яростью и перегаром. — Ты всё ломаешь! Бестолковое отродье! — Я... я хотел починить... — прошептал мальчик. — Ты ничего не понимаешь! — рявкнул отец, швырнув шестеренку в угол. — Чинить?! – Отец фыркнул, швырнув шестеренку в угол. – Ты ничего не понимаешь! Ни в механике, ни в жизни! Только портишь! Убирайся! Позже, когда отец уснул пьяным сном, Антон нашел ту шестеренку. В пыли под шкафом. Он подобрал ее, отполировал до блеска тряпкой, пока пальцы не стерлись. Носил в кармане, как талисман. Как обещание самому себе: "Я покажу. Я научусь. Я пойму. И я ничего не сломаю." Сейчас. Автосервис "Волга". Грязь, запах масла и бензина. Антон стоял под капотом "Жигулей" пятой модели, которые дядя Серёжа, хозяин сервиса, считал безнадежным хламом. Руки Антона были в ссадинах и черных от мазута порезах. Он провел здесь всю ночь. Разбирал, чистил, шлифовал, собирал заново. Не ради денег. Ради того, чтобы руки были заняты. Ради того, чтобы механизм поддался. Ради того, чтобы заглушить скрежет "тех слов" и образ ее глаз, беспокойных и вопрошающих. — Опять своё говно разносишь? – Дядя Серёжа, грузный, вечно недовольный, пнул ведро с болтами, которые Антон аккуратно рассортировал. – Всю ночь тут колдовал? Бесполезно. Эту рухлядь только на свалку. Антон молча вытер руки о ветошь, оставив темные полосы. Протянул связку ключей. — Двигатель как новый. Попробуй. Дядя Серёжа скептически хмыкнул, но полез под капот. Покрутил что-то. Поковырял. Завел. Двигатель заурчал ровно, мощно, без перебоев и стуков. Дядя Серёжа вылез, глаза округлились. — Да ты, пацан, гений! – воскликнул он, забыв про брюзжание. – Как ты это, мать твою...?! Антон лишь пожал плечами, отворачиваясь, чтобы скрыть усталость на лице и дрожь в руках от перенапряжения. — Просто ничего сложного. Механизм. Его нужно понять и починить. Он не сказал, что потратил на это всю ночь. Что пальцы стерты в кровь. Что делал это не ради денег и не ради похвалы. Просто чтобы перестать думать о ее глазах. О ее кулоне. О том, что он, возможно, действительно ничего не чувствует и только ломает все вокруг. Рома нашел его случайно. Вернее, шел наугад, куда ноги понесут, после трех дней внутренних метаний. На пустыре за общежитием, где жгли мусор, он увидел знакомую строгую фигуру, сидящую на корточках перед чадящим костром. — Искал тебя везде... — Рома кашлянул, подходя ближе. Дым ел глаза. — Лаборатория пустая. Телефон молчит... Думал, к отцу снова рванул. Антон не повернулся. Бросил в огонь очередной пожелтевший чертеж. Бумага вспыхнула ярко и быстро сгорела. — Зачем? Рома молча сел рядом на холодную землю. Достал из рюкзака бутылку дешевого полусладкого. Открутил пробку, сделал большой глоток, поморщился, протянул Антону. — Знаешь, почему я вообще стал кондитером? — спросил он хрипло, глядя на огонь. Антон взял бутылку. Сделал глоток. Скривился. — Потому что сахар забивает горечь жизни. Рома замер, потом тихо, беззвучно рассмеялся. — Чёрт... — прошептал он. — Черт возьми, ты прав. Точно в десятку. — Он снова потянулся за бутылкой. Они молча передавали ее туда-обратно. Говорить было не о чем. Или слишком много. Пламя костра лизало мусор, отбрасывая пляшущие тени на их лица – одно молодое, измученное обидой и непониманием, другое – старше своих лет, с вечной печатью льда и боли. Пока огонь не начал гаснуть, оставляя кучу серого пепла и тлеющих углей. — Я не извиняюсь, — вдруг резко сказал Рома, вставая и отряхивая джинсы. — За то, что наорал. Ты сам нарвался. — Я не прошу, — Антон все еще сидел, глядя на пепел. — Просто... — Рома замялся, глядя куда-то в темноту за пустырем. — Перестань исчезать. Пропадать. Она... — он с силой выдохнул, — ...волнуется. Черт тебя дери. Антон резко поднял голову. В его глазах, отражавших последние искры костра, мелькнуло нечто острое, живое. — Кто? — Ира, кретин! — Рома почти закричал, срываясь. — Она три дня ходит, как призрак! Бледная, тень от себя! Весь день этот дурацкий кулон теребит, будто пытается через него поймать связь! Звонила тебе? Наверняка звонила! А ты... — Он махнул рукой в бессильной злобе. — Ты исчез! Как последний придурок! — Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, растворившись в темноте быстрее, чем погасли последние угли. Антон сидел один перед остывающим пеплом. Слова "она волнуется" горели внутри ярче любого костра. Больно. Страшно. Невыносимо. И... безумно важно. Утро в колледже было серым, промозглым. Мастерская гудела, студенты 3 курса получили задания для выпускных работ. Антон вошел ровно в 8:00. Безупречно одетый в черное, чисто выбритый, он казался воплощением холодного контроля. Только глубокие, синеватые тени под глазами, похожие на свежие синяки, выдавали бессонные ночи у двигателя "Волги" и на пустыре. Он прошел к своему рабочему месту, не глядя по сторонам, но кожей чувствуя десятки взглядов – любопытных, осуждающих, насмешливых (Лена), обеспокоенных (Даша), восторженных (Юля). Ира сидела за своим столом. Она смотрела в окно, пальцы бессознательно перебирали цепочку кулона. Латунная стрекоза лежала на вороте свитера, тусклая в сером свете. Увидев его, она замерла. Не вздрогнула. Не вскрикнула. Просто... замерла. Весь мир сузился до точки. Он остановился у своего стола. Поднял голову. И их взгляды встретились через весь шумный зал – через гул разговоров, шипение взбиваемых сливок, звон посуды. Тишина грохнула между ними. Никто другой ее не слышал, но для них она была оглушительной. В ее болотных глазах – море вопросов: "Где был? Почему? Зачем вернулся? Что с тобой?" И гнев. И обида. И тревога. И... ожидание. В его ледяных глазах – не привычная стена. Была усталость. Была тяжесть. Было что-то неуверенное, почти... извиняющееся. И твердое решение. "Я здесь." Он не отвел глаз. Не сделал шага навстречу. Не улыбнулся. Он просто стоял и смотрел. Прямо. Честно. Принимая весь шквал ее эмоций. И в этом молчаливом, непрерывном взгляде было больше правды и обещания, чем в тысяче слов. Ира не отвела глаз. Она сжала кулон в ладони так сильно, что металл впился в кожу. Но ее подбородок чуть приподнялся. Ответ на его немой приход был в ее глазах: "Я вижу тебя. Я ждала. Говори." Шум мастерской вернулся, но между ними уже протянулся невидимый мост из взгляда и боли, и того странного, хрупкого понимания, что началось когда-то с карамельной стрекозы и выросло в латунный шедевр под дождем. Антон сделал первый шаг – вернулся. Теперь очередь была за ней.