Глава 31: Горький Хлеб "Перекрестка"

Пекарня "Перекресток" встретила их запахом дрожжей, жаром печей и... разделила с порога. Ира, Лена и Юля, еще вчера делившие одну мастерскую, теперь оказались по разные стороны конвейера. Смена Юли и Лены начиналась утром и продолжалась до вечера. Наставник – Дмитрий, Дима для всех, парень лет двадцати пяти с вечным пятном муки на щеке и искоркой азарта в глазах. – Девчонки! – встретил он их широкой улыбкой, размахивая миксером, как дирижерской палочкой. – Сегодня эксперимент! Ванильно-лавровый эклер с кедровым пралине! Кто за?! Юля завизжала от восторга, Лена лишь изящно приподняла бровь, но уголки губ дрогнули. Их рабочее место – творческий хаос: открытые банки со специями, пробирки с пищевыми красителями, эскизы на салфетках. Дима не давил рецептурой, он бросал идеи как искры: "А если добавить черный чеснок в карамель?", "Юль, нарисуй, как это должно выглядеть в разрезе!". Они лепили, красили, пробовали, смеялись над неудачами. Печь здесь была волшебной пещерой, где рождалось нечто новое. Коллеги – в основном молодежь – подшучивали добродушно: "Дима, опять твои подопечные всю муку изведут на фантазии!", но глаза светились интересом. Здесь пахло свободой и сахарной пудрой. – Лена, Юль, вы где?! – Дима высунулся из-за горы миксеров. – Идея! Чизкейк с маринованной вишней и розмарином! Лена, твои знания структуры – к оружию! Юля, тебе – визуал! Будет шедевр! Лена, несмотря на первоначальный скепсис, не могла скрыть профессионального интереса. Дима уважал ее точность. Юля визжала от восторга, хватая карандаш. Их встречали как желанных союзников в битве за вкус. Смена Иры начиналась под вечер и заканчивалась на рассвете. Наставник – Федор Игнатьевич. Мужчина с холодными глазами и вечным недовольством на лице. "Практикантка" – вот и все имя, которым он ее наградил. – Не стой столбом! – рявкнул он в первый же день. – Ведра! Швабры! Пол должен блестеть до моего прихода! И чтоб ни крошки! Первая неделя прошла в бесконечной уборке. Она скребла пригоревшее тесто с противней, отдраивала плитку, выносила мусор в колющий холод. Руки в ссадинах от жестких щеток, спина ноет. К тесту, к печи, к самому процессу – не подпускали. Две женщины постарше, Галина и Валентина, главные "хранительницы рецептур", наблюдали за ней с каменными лицами. – Куда лезешь, практикантка? – шипела Галина, если Ира осмеливалась взглянуть на замес. – Рецептура святая! Твое дело – мыть да подносить! – Выпечка это не её , – вторила Валентина, громко, чтобы слышала Ира, пока та драила раковину. – Видно же – руки не оттуда растут. Потом начались авралы. Не хватало рук. Иру резко кинули на формовку батонов. – По рецепту! Триста грамм ровно! Быстрее! – командовал Федор, засекая время на старых часах с потрескавшимся стеклом. – Не меси, не гладь, не любуйся! Конвейер! Ира работала. Руки двигались автоматически. Отмеряла, формировала, клала на ленту. Тесто под пальцами было инертным, чужим. Ни запаха, ни текстуры, ни радости. Только цифры: 300 грамм, 15 секунд на штуку, температура печи 220. Это было не творчество. Это была каторга. Ей казалось что она предает свою профессию. Каждый батон, бездушный и одинаковый, как гвоздь, казался плевком в ее мечты. Насмешки Галины и Валентины звучали фоном: – Ой, смотри, Валя, практикантка опять замечталась! – Ей бы в конторе бумажки перебирать, а не у печи стоять. Не ее это. Она сжала кулон так, что металл впился в ладонь. Вспомнила Антона. Его слова: "Ты сильнее, чем кажешься". Сейчас она чувствовала себя раздавленной. Треснувшей. Как та хрупкая карамельная стрекоза, что когда-то сделал для нее Рома. Смены девочек не пересекались. Холодным зимним утром, когда Ира, серая от усталости, брела к себе в квартиру неподалеку, Лена и Юля только просыпались, полные впечатлений от вчерашних экспериментов Димы. Вечером, когда они возвращались, возбужденно перебивая друг друга рассказами о лавровом эклере или карамели с перцем чили, Ира уже спала мертвым сном, чтобы через несколько часов снова идти на каторгу. Она молчала. Стиснув зубы. Не желая портить их радость своим отчаянием. А они, поглощенные своим удачным стартом, не видели тени под ее глазами, не замечали, как она вздрагивает от резких звуков, как сжимаются ее плечи при слове "пекарня". Они видели только ее усталость, списывая на непривычную жизнь в ночную смену. Однажды Лена и Юля задержались после своей смены – Дима показывал им новый способ темперирования шоколада. Проходя мимо открытой двери в подсобку, они услышали знакомые голоса. Галина и Валентина, переодеваясь, громко обсуждали кого-то. – ...ну и тугодумка эта наша практикантка! – неслось из-за двери. – Как чурка деревянная! Федор Игнатьевич аж побагровел сегодня, когда она партию бубликов чуть не угробила – соль перепутала с сахаром! Руки-крюки! – А чего ждать? – вторила Валентина. – Видно же, барышня. Думает, кондитер – это кружевами из крема выкладывать. А тут работа, пот, рецептура! Не ее это! Скоро сама сбежит, глядишь. Юля замерла, как вкопанная. Лицо вспыхнуло от гнева. Она рванула к двери, но Лена схватила ее за руку. – Юль, не надо! – прошептала она резко, затаскивая подругу в угол. – Как "не надо"?! – зашипела Юля, вырываясь. – Ты слышала, что они про Иру говорят?! Федор ее травит, эти стервы поливают грязью! Надо помочь! Лена сжала ее руку крепче. Ее лицо было напряженным, но не от гнева, а от холодного расчета. – Помочь? Как? Пойти настучим Диме? Или директору? – Ее голос звучал жестко. – Галя и Валя – старожилы. Федор – их царь и бог. Кто поверит нам? Практиканткам? Нас и не станут слушать! – Она посмотрела Юле прямо в глаза. – Мы только навредим Ире. И себе. Наша задача – пройти практику здесь, получить хороший отзыв от Димы. Надо думать о себе, Юль. Выжить. Ира... Ира взрослая. Справится. Или... не справится. Это ее путь. Юля смотрела на Лену с ужасом и непониманием. Слезы наворачивались на глаза. Она вырвала руку. – Ты эгоистка, Лен! – прошептала она хрипло и побежала прочь, не оглядываясь. Лена осталась стоять в полумраке коридора. Ее безупречный макияж не мог скрыть легкой дрожи губ. "Надо думать о себе" – слова звучали прагматично. Но в глубине холодных глаз мелькнуло что-то неуловимое – стыд? Страх? Убеждая Юлю, она пыталась убедить и себя. Выжить любой ценой. Даже ценой чужой боли. Воздух пах жареным луком из соседней забегаловки и горечью предательства, которое не произошло, но уже витало в воздухе. А Ира, не зная об этом разговоре, шла по темной улице к своей квартире. В ушах звенел голос Федора: "Быстрее, практикантка!". В пальцах ныла память о бесчувственном тесте. В груди – холодный камень стыда и бессилия. В окнах "Перекрестка" горел свет – смена Димы, Лены и Юли, полная творчества и смеха, была в самом разгаре. Ее мир сузился до ведра, швабры, конвейера с бездушными батонами и насмешливых взглядов женщин, твердивших: "Не твоё". Она зашла в подъезд, где пахло сыростью и тихо закрыла дверь своей квартиры, отгораживаясь от мира, который, казалось, подтверждал самые страшные сомнения в себе. "Перекресток" стал для нее дорогой в ад, вымощенной горьким хлебом отчаяния.