Глава 44: Монолог у духовки

Тишину мастерской после окончания занятий, нарушал лишь монотонный гул холодильных установок да нервное постукивание роминой лопатки о край миски. Мука облаком взметнулась в воздух, оседая на его светлых волосах, ресницах, столешнице. Он замешивал опарное тесто для завтрашнего мастер-класса, но движения были резкими, порывистыми, больше похожими на борьбу. Тишина давила, и в ней, наконец, прорвалось то, что он неделями глушил шутками и лихорадочной работой. — Вот идиот... — прошипел он, швыряя в миску кусок холодного масла. Оно глухо шлепнулось, оставив жирный след. — Ну как так-то, Роман? Как?! —Ты же знал. С самого первого дня, как принес ей тот дурацкий эклер с малиной. Знаешь, как щенок знает, что его пнут, но все равно лезет. Она тебя не... — Рома резко вдавил кулаки в податливое тесто. — ...не выберет. Никогда. — А он... — голос Ромы сорвался в шепот, полный непонимания и жгучей обиды. Он резко развернулся к большому зеркалу на противоположной стене, будто обращаясь к невидимому оппоненту. — Этот... Белый Демон! Он просто появляется. Из ниоткуда! Смотрит своими ледяными глазами – и все! А я? Я тут, я рядом, я шучу, я эклеры ношу, я... — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я стараюсь! А он? То исчезнет на недели, то явится с синяком, как после драки с тенью, то вот – стоит. Молчит. Смотрит. И делает вид, что... — Рома сглотнул ком в горле, голос стал тихим и надтреснутым, — ...что ему не больно. Что он не разваливается внутри. А она... она видит это. Она понимает его боль, как никто. А моя... моя ей не нужна. Удобному Роме не положено болеть. —Она смотрит на него, — прошептал он в ладони, голос сорвался. — Понимаешь? Не так, как на меня. На меня – как на... на друга. На брата. На милого щенка. А на него... Она боится его. Чувствует, как я чувствую, что от него веет чем-то... холодным и опасным. Но она ищет его. Взглядом. В толпе. А я... — Он поднял голову, глаза блестели от непролитых слез. — Я просто удобный Рома. Веселый. Предсказуемый. Безопасный. Как ее идеальное тесто – послушное, не кусается. Он отвернулся от зеркала, будто не вынося собственного вида. Обхватил голову руками, чувствуя, как пальцы впиваются в волосы. Медленно, как под грузом, опустился на табурет у стола. Уставился на свои руки, запачканные тестом и мукой. Руки, которые умели творить волшебство из сахара и сливок, но были бессильны удержать то, что ему так хотелось. ...а ведь это же я первый ее заметил. Я таскал ей эклеры, когда она сидела на подоконнике. Я дурачился, чтобы она хоть раз улыбнулась. Я... — Он опустил взгляд на свои руки, испачканные в тесте и муке – руки кондитера, который вдруг почувствовал себя беспомощным. — ...а он просто появился. И все. Взял и занял... место. Резкий, пронзительный писк таймера разорвал тишину, заставив Рому вздрогнуть. — Черт! — Он рванулся к духовке, забыв про прихватку, схватился за раскаленную ручку, дернулся от боли и, проклиная все на свете, все же вытащил противень. Запах горелого сахара ударил в нос. Пирожные, которые должны были стать его маленьким триумфом, его способом доказать... кому? Себе? Ей?.. были черными по краям. Безнадежно испорчены. Рома просто стоял, сжимая раскаленный металл, пока боль в пальцах не заставила его бросить противень на стол с оглушительным лязгом. Он смотрел на угольки своего тщеславия и ревности, и что-то внутри оборвалось. Антон стоял неподвижно, прислонившись к холодной стене в тени напротив приоткрытой двери мастерской. Он пришел проверить свои формы, оставленные после дневных занятий. И услышал. Всё. Каждое слово, каждый сдавленный вздох, каждый яростный удар по столу. Его лицо, обычно – маска бесстрастия, было напряжено. Челюсти сжаты так, что выступили бугорки на скулах. Он слушал эту исповедь боли и несправедливости, и в его собственных глазах, таких же бездонных, мелькало что-то неуловимое – то ли признание, то ли усталость, то ли... понимание. Когда дверь мастерской распахнулась, и Рома, мрачный, с опущенной головой, шагнул в коридор, их взгляды встретились. Рома замер, увидев его. В его глазах вспыхнуло сначала недоумение, потом стыд, а затем – бешеная, животная ярость. — Ты... — начал он, голос хриплый от только что бушевавших эмоций. — Они готовы, — Антон перебил его, его собственный голос звучал ровно, металлически холодно. Он кивнул на картонную коробку для кондитерских изделий, которую держал в руках. Через прозрачное окошко были видны безупречные эклеры с гладкой шоколадной глазурью. — Твои сгорели. Рома аж задохнулся. Стыд сменился унижением, а унижение – бесконтрольным гневом. — Ты подслушивал?! — вырвалось у него, голос сорвался на крик. Он шагнул к Антону, сжимая кулаки. — Ты стоял тут и подслушивал, как я...?! Антон не отступил ни на шаг. Его взгляд был непроницаем. — Нет, — ответил он с ледяной точностью. — Ты орал так, что слышно было, наверное, на другом конце корпуса. Я шел мимо. — Он поставил коробку на узкую тумбу у стены. Движение было четким, экономичным. — Возьми. Не пропадать же хорошим эклерам. Он развернулся, чтобы уйти. Этот разговор, эта вспышка чужой боли, казалось, были ему невыносимы. Он сделал всего два шага. — Почему?! — крикнул ему вслед Рома, и в этом крике была уже не только злоба, но и отчаянная, детская потребность понять. — Почему ты никогда ничего не хочешь?! Ни победы, ни признания, ни... ни ее! Ничего! Ты просто стоишь и смотришь, как будто тебе все равно! Как будто ты не человек! Антон замер. Спина его напряглась, плечи слегка подались вперед, как под ударом. Он медленно, очень медленно обернулся. Его лицо было бледным, как мел, только шрам на тыльной стороне правой руки, видимый из-под закатанного рукава, казался темнее обычного. Глаза, такие же темные и глубокие, как всегда, смотрели прямо на Рому, но теперь в них читалось что-то невероятно тяжелое, древнее, как сама боль. — Потому что, — произнес он тихо, но так отчетливо, что каждое слово врезалось в тишину коридора, — у меня нет права хотеть, Рома. Он повернулся и ушел. Быстро, бесшумно, растворившись в полутьме длинного коридора, оставив за собой лишь легкое движение воздуха и запах дорогого мыла с холодными нотами. Рома остался один. Перед ним на тумбе лежала коробка с идеальными эклерами – немым укором, неожиданной помощью, символом всего, что было недостижимо в Антоне. Ярость схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя пустоту и странное, горькое прозрение. Он смотрел вслед исчезнувшему Антону, потом на коробку, потом снова в пустоту коридора. "Он не забрал ее..." — пронеслось в голове, освобождая место для новой, неудобной правды. "Он просто... не убежал. Когда было страшно. Когда было больно. Он был рядом. Молча. А я..." Рома медленно подошел к коробке, взял ее в руки. Она была тяжелее, чем казалось. "...а я просто орал." Ира открыла тетрадь на чистой странице. И замерла. Рядом с ее последними стихотворными строчками, аккуратным, но чуть угловатым почерком Ромы был выведен рецепт. Не просто список ингредиентов – описание. С любовью к деталям: "Взбивать масло с сахаром до цвета летнего облака", "Добавлять яйца по одному, как будто знакомишь их друг с другом", "Муку просеивать дважды – первый раз для теста, второй – для души". Рецепт ее любимых малиновых эклеров, которые Рома пек для нее в самом начале. Но в середине страницы – большая, неаккуратная клякса. Фиолетовые чернила расплылись, как мокрое пятно на промокашке. Слеза. Рома плакал, когда писал. И под рецептом, ниже кляксы, строчки, выведенные с усилием: "Попробуй добавить в них... меньше сахара. Иногда сладость забивает настоящий вкус. Горьковатая нотка... может быть честнее." Пауза. И ниже, уже почти у самого края листа, слова, от которых у Иры перехватило дыхание: "И... Ира... выбирай того, кто смотрит на тебя, как на чудо. На самое настоящее, хрупкое и невероятное чудо. Даже если... даже если это не я." А в самом низу, мелким, сжатым почерком, будто стыдливая приписка, стремление смягчить боль, добавить каплю надежды, пусть и не для себя: P.S. Антон вчерась три моих эклера слопал. Шоколадных. И даже не скривился. Явно прогрессирует, белый демон наш. Можешь ему передать – пусть практикуется дальше." Ира сидела, держа листок в дрожащих пальцах. Она видела боль в каждой размашистой букве, в этой фиолетовой кляксе-слезе. Видела его отчаянную попытку быть сильным, отпуская. Видела его заботу – и о ней, и даже о том самом Антоне, который был причиной этой боли. Она прижала латунную стрекозу на груди, чувствуя, как в горле встает ком. "Выбирай того..." Его слова эхом отдавались в тишине ее комнаты, смешиваясь с гулом холодильника и далекими звуками города.