Часть 1

Тусклый свет свечей в королевских покоях Холирудхауса лился, как расплавленное золото, превращая воздух в туманную дымку, пропитанную ароматами жасмина и бергамота. Пламя подсвечников дрожало в такт тихим вздохам, отбрасывая тени, что скользили по гобеленам, будто обнажённые тела, танцующие в темноте. Каждый камень стен словно дышал — шелестом шёлка, прерывистым дыханием, шёпотом желания, замешанного на яде предательства. Мария Стюарт стояла у камина, её рыжие локоны, будто река расплавленной меди, ниспадали на шелковую муаровую сорочку, едва прикрывающую изгибы груди. Огонь лизал её кожу, выхватывая из полумрака румянец гнева на щеках, дрожь пальцев, сжимающих бокал с вином до багряно-тёмного оттенка её губ. «Он касался его так, как никогда не касался меня», — мысль жгла гортань, превращаясь в сладко-горькое предвкушение. Руки её мужчины ласкали чужую кожу — гладкую, итальянского юноши. Дверь скрипнула. Риччо вошёл, склонив голову в поклоне, но его глаза, тёмные, как венецианская ночь, не отрывались от её губ. Мария медленно подняла подбородок, позволяя свету выделить линию горла, где пульсировала жилка — быстрее, чем от гнева. — Как тебе не стыдно? — её голос, пропитанный мёдом и дымом, обвил его, как шёлковый шнур. — Ты взял то, что принадлежит мне. Риччо улыбнулся — не раболепно, а хищно, как кошка, знающая, что мышь уже в ловушке. Его пальцы скользнули по рукояти кинжала на поясе — жест, полный двойного смысла. — Ваше величество… Я лишь отвечал на приглашение. Мария сделала шаг вперёд. Её дыхание смешалось с его — тёплое, пряное, пахнущее корицей и вином. Она чувствовала, как дрожит его кожа под её ладонью, когда она коснулась его шеи, медленно опускаясь ниже, к пуговицам камзола. — Ты ошибся, — прошептала она, и её губы почти касались его уха. — Теперь я дам тебе приглашение… которое ты не осмелишься отвергнуть. *** Когда Генрих вошёл, его взгляд, мечущийся между женой и возлюбленным, выдавал не страх, а желание. Мария знала: в его жилах бродит то же вино, что и в её — вино власти и похоти. Она подошла к нему, неся в ладонях свечу, чей свет выхватывал капли пота на его шее. — Стань на колени, — приказала она, и её ноготь, впившись в его запястье, оставил алую полосу. — Покажи мне, как ты ласкаешь тех, кто милее твоей королевы. Генрих опустился, и в его глазах Мария увидела себя: дрожащую, влажную от нетерпения, с грудью, вздымающейся под прозрачной тканью. Его пальцы дрогнули, расстегивая пояс Риччо, обнажая бёдра, что блестели в свете огня, как полированный янтарь. Но Мария не смотрела на него — её взгляд был прикован к Генриху, к его губам, приоткрытым в немом стоне, когда Риччо ухватил его за волосы, заставляя смотреть на его желание. — Ты видишь, как он хочет тебя? — Мария обвила шею мужа, её грудь прижалась к его спине, тепло растекаясь, как тает воск. — Теперь он твой. И я — тоже. Она расстегнула свой халат. Шёлк упал, открывая тело, изваянное тенями и пламенем: округлости бёдер, влажные завитки лона, соски, набухшие от прохладного воздуха. Генрих вздрогнул, когда её нога скользнула между его бёдер, а рука направила его к Риччо. — Сначала его, — прошептала Мария, и её пальцы впились в плечи обоих, когда Генрих вошёл в Риццио. — Пусть знает, чьим он станет. Риччо застонал, запрокидывая голову, и Мария прильнула к нему, наслаждаясь его дрожью, запахом пота и сандала. Её губы коснулись его ключицы, язык выписал влажный узор до самого пупка, где пульсировала голубая жилка. Она чувствовала, как Генрих смотрит на них — на её грудь, покачивающуюся над членом Риццио, на её пальцы, обхватывающие его основание, смешивая свою влагу с преякулятом. — И теперь ты, — она резко повернулась к Генриху, усаживаясь на него верхом. Его член, горячий и твёрдый, вошёл в неё легко, будто ключ в замок, выточенный за тысячу ночей. — Докажи, что ты мужчина. Когда Риччо приблизился сзади, его пальцы осторожно растянули её плоть, Мария закричала — не от боли, а от освобождения. Тройной ритм завладел её телом: Генрих впивался в неё снизу, Риццио пронзал сверху, их ладони скользили по её спине, оставляя следы, которые горели ярче королевской мантии. Она чувствовала, как спазмирует влагалище, как задний проход, обжигаемый членом Риччо, отзывается дрожью, будто струна арфы. — Смотри на меня, — прохрипела она Генриху, обхватывая его лицо. В его глазах читалась не покорность, а восхищение — как будто он видел её впервые. — Это твоё королевство. Но эта ночь — моя. Когда оргазм накрыл их волной, Мария не закрыла глаза. Она смотрела, как дрожат их лица, как пробегает по телам последняя судорога, как сперма Риччо, горячая и густая, падает на её бедро. Она не стала вытирать её. Оставила как есть. *** Рассвет окрасил небо в сиреневые тона, когда Мария стояла у окна, наблюдая, как её муж и любовник спят, сплетённые в один комок тел. На её губах играла улыбка — не мстительная, а довольная. Она провела пальцем по шрамам на бедре Генриха — старым, нанесённым ещё в детстве. Теперь к ним добавились новые: её ногти, её зубы, её власть. «Я вернула своё», — подумала она, касаясь влажного лона. Но в груди, там, где раньше билось сердце, теперь пылал огонь. Огонь, который не потушить ни местью, ни властью. Она медленно опустилась на кровать, и её ладонь скользнула к члену Риччо — уже просыпающемуся, твёрдому, как будто ждущему её прикосновения. «А вдруг эта игра — не месть… а начало чего-то ещё?» Её пальцы сжали его плоть, и рассвет утонул в стонах.