Часть 1

— Это кто? — голос Ярика через домофон звучит до карикатурности строго и недовольно. — Где? — не менее строго осведомляется Саша. — А, Александр Сергеевич Казьмин, припоминаю… — лениво узнаёт Ярик. — Ну проходите… — Я с пивом! — успевает сказать Саша прежде, чем Ярик повесит трубку. — Что ж вы молчали, тогда пробегайте! Пятый этаж, двести тридцатая. Саша фыркает под нос. Эта отбивка звучит каждый раз. В первый приход было полезно, а потом-то — что? Все знакомые, включая, естественно, Ярика, знают, что у Саши дырявая память и заметки в телефоне, где вбиты все адреса. В Питер он учиться приехал вообще с записной книжкой, как у бабки. Когда узнал, что такими тут никто не пользуется, думал выкинуть, но пожалел. И вот в заметках на телефоне у Саши, конечно, забит и этаж Ярика, и квартира. Он поднимается сквозь прокуренную парадную, чувствуя, как медленно отогреваются руки. Ему очень нравятся новые кожаные перчатки без пальцев, но переть в них по продуваемому всеми ветрами Автово — то ещё испытание. Разминаться сегодня придётся дольше обычного, чтобы потом руки не вздрагивали полнедели от тремора. Время есть. Он, как обычно — первый на репетицию. Все остальные опаздывают минимум на полчаса, и, надо сказать, Сашу это полностью устраивает. Ярик встречает его с Персиком на руках. Пёс флегматично зевает и поворачивает голову в сторону гостя, чтобы сразу же потерять к нему интерес. Персик — какой-то модной гиппоалергенной породы, маленький, с мягкой завитой шерстью. Саша в первую встречу коварно тыкал им в лицо Жене и утверждал, что наконец-то нашёл ему достойного соперника в плане пушистости. Женя отодвигался и ворчал, что бог явно что-то знал, послав Саше аллергию на почти все породы. — Ты сегодня модный, — замечает Ярик, зевая. — Могу себе позволить, — отмахивается Саша, поправляя на бедре цепь. Долго думал, цеплять или нет — с одной стороны, не выпендриться новой покупкой за 300 рублей с ВБ — это грех, а с другой — сидеть с ней у Ярика на диване неудобно. В итоге решил, что грешить больше положенного не намерен. — Комплименты тебе делаю, понимаешь, собаку разбудил… — А я неблагодарный и не ценю. — Фу таким быть, Александр Сергеич. Вы голодные? — Мы поевшие по дороге. — Вы умные. А я вот только встал. — Да я уж понял. Лицо у Ярика опухшее после сна и, когда он поворачивает голову, приглашая следовать за собой, на нём явно выделяются синяки. Саша видел дикое время, в которое Яр лёг, отмеченное в телеге. Это пиздец по любым меркам, даже студенческим. — Ну, куда чего — ты в курсе, — Ярик открывает ему дверь и проходит первым, чтобы сразу плюхнуться в компьютерное кресло. — Бабушки сегодня нет, так что кури спокойно. Саша пристраивает рюкзак за собой, достаёт две из четырёх бутылок Эссы и протягивает одну Ярику. Пэд и палочки тоже достаёт сразу. Сидеть на диване у Ярика с этим добром откровенно неудобно, но таскать стойку каждый раз не хочется, она тяжёлая и цепляется за рюкзаки и куртки в метро. Ярик, явно пытаясь экономить энергию, не глядя включает колонки и ноут, тут же принимающийся светить лого на задней панели. Закрывает на экране окошко карточно-боевой игры, открывает в ВК один из плейлистов. По комнате разливается нечто психоделическое, немецкое и расслабляющее, Саше незнакомое. — Да-с… — безотносительно чего-либо говорит Ярик и, обхватив крышку Эссы краем футболки, крутит против часовой стрелки. Саша уже собирается повторить его манёвр, но Ярик широким жестом отставляет свою бутылку. — Давай, твою порвать жалко. Саша пожимает плечами и позволяет джентльменить сколько угодно. Пускай развлекается, футболку и правда жалко. Пока Ярик возится уже с его бутылкой, Саша пробегает взглядом комнату. Плакаты и фото, которыми она заклеена, каждый раз кажутся изменившимися, но это иллюзия — их просто слишком много, и почти все чёрно-белые, кроме «Алисы». Это единственный покупной. Все остальные либо напечатаны на принтере, либо вообще вырезаны из газет. От них у Саши рябит в глазах, и он совершенно не представляет, какого цвета у Ярика обои на самом деле. Скорее всего — жёлтые, в цветочек, как во всей остальной квартире, но всегда остаётся разброс. Почти все люди с плакатов и фото давно мертвы или уже дышат на ладан. Иконы советского и зарубежного рока — те, кто заложил основы современной музыки, к которой Ярик относится с большой избирательностью и некоторым старческим брюзжанием. Саша с трудом представляет, как они вообще с Яриком нашли общий язык и до сих пор не разругались в пух и прах. — Ну и где все, собственно? — интересуется Ярик после того, как они молча чокаются и делают первый глоток. Интересуется не у Саши, скорее — у всей несправедливой вселенной сразу. Так как вопрос во вселенную, а не Саше, тот молчит и лезет в карман за телефоном. Он уже на опыте выяснил, что говорить Ярик начнёт примерно минут через десять, после того, как химически-фруктовое пиво окажет на растущий организм необходимое воздействие. Ярик действительно начинает говорить примерно минут через десять. Как всегда — будто продолжая уже начатый разговор, в котором повисла пауза. Пока Саша к этой манере не привык, она его знатно пугала. Он даже на провалы в памяти грешить начал, но быстро одумался. — …так вот, Оливия мне позвонила и предложила снова совместную репу в клубе замутить… — закладывая руки за голову, сообщает Ярик. — А ты? — А я её нахуй послал, — гордо сообщает Ярик. — Спасибо, накушался. — Ну и молодец. Прям нахуй конечно не послал. Оливии тридцать три, и если на «ты» с ней Ярик уже давно, то вот материться при такой женщине Ярику по-прежнему совестно. Он с ней разговаривает так, будто они не говнари, играющие по подвальным клубам Питера сибирский панк, а светский лев и львица на высокоранговом приёме. Хотя иногда именно матюков она очень заслуживает, но это мнение Саши, которое он придерживает при себе до лучших времён. В прошлый раз, когда орги, больные хронической безответственностью, начали менять все сеты местами прямо во время фестиваля, недовольны были почти все, и кто-то из самых обиженных даже предлагал пойти бить организаторов. Саша в этом обсуждении участия не принимал — валялся на занятом с самого начала феста диване и пил притащенное Яриком пиво. Только один раз сказал: «Оливия, вот сколько людей пришло именно тебя слушать — столько и останется, даже если ты в самом конце будешь», потому что истерика великовозрастной особы в таких условиях была даже более раздражающей, чем попытки очень громких малолеток репетировать в углу. Ярик, сидевший на столе, свесив ноги, посмотрел на него тогда совершенно влюблёнными счастливыми глазами. За Оливией есть и другие грехи — странный роман с ровесником Ярика, по интеллекту едва ли выросшим из средней школы, запойный алкоголизм, помноженный на антидепрессанты, возможная наркомания, бесконечные перепады настроения и непрекращающееся нытьё. Саше она не нравится, и прошлая совместная репетиция обернулась, говоря цензурным языком, сущим кошмаром, чуть не закончившимся бросанием скрипки об стену. — Мне запись с пульта прислали. Пока не слушал. — Звук говно, я тебе это ещё там сказал, — напоминает Саша. — У меня только бочка была слышна. На кой я вообще тарелки пёр… — И клуб говно вместе с организаторами, — добавляет Ярик. — Я же тебе сказал, что мы больше с ними не играем, да? — А я тебе уже сказал, что мне пофиг, где мы играем. Моё дело — барабаны, и всё. Остальное на тебе. И нет никаких нас. Нет даже группы. Есть Ярик со своим желанием выступать хоть где-то, хоть с сибирским панком, хоть с дальневосточным, хоть с ленинградским, лишь бы между набившими оскомину песнями была возможность вставить в сет три-четыре своих, которые всё равно каждый раз никто не запоминает. Есть ещё Саша, у которого группа как раз есть — с Женей, медленно, но верно зарабатывающая аудиторию. Ярика в ней нет, и Саша сам до конца себе объяснить не может, почему подыгрывает Ярику на барабанах. Они не группа, хотя Ярик всё равно фотошопит им название на каждую афишу. Саша тут ради чего угодно, но только не ради музыки и не ради остальной команды. Он тут, чтобы пить пиво, иногда стучать по пэду, курить на балконе, глядя на огромного полуголого героического комсомольца посреди площади и периодически вставлять что-то банальное в монологи Ярика о вечном. — Ты задержаться сегодня сможешь? Мне бы бэк на одну из песен… — Без проблем. Хоть в ночь. Бабушки же нет? — Оставайся, — разрешает Ярик, и Саша с отстранённым удовлетворением замечает на его лице щенячье счастье, и чувствует себя немного мудаком. Ярик совершенно точно не первый среди обширного Сашиного списка друзей. Ярика безбожно оттесняют куда-то в центр Женя, Кир, Лена, Вера, часть нерастерявшейся институтской компании, и вот только где-то после них идёт Ярик — младше Саши на шесть лет, живущий с бабушкой, в комнате, заклеенной плакатами, и отчаянно не верящий в то, что его собственная музыка кому-то может быть нужна. Саша — единственный в списке Ярика. Ярик об этом говорил не раз. Саша мало знает о его жизни, Ярик в этом плане — тот ещё сыч. Саша не знает, откуда у него на руке след от химического ожога, когда он сделал татуировку с Алисой, сколько раз и каким дерьмом надо было покраситься, чтобы волосы так поредели, и почему он живёт с бабушкой, а не с родителями, хотя и отец, и мать живы. Саша не дурак, ему заметны очень многие детали, по которым можно сделать выводы о том, что в деньгах он не нуждается и живёт точно не на пенсию бабушки. Саше не интересно, как так вышло. Иногда Саше кажется, что Яриком он просто пользуется. И становится даже немного стыдно. В такие моменты он припоминает самому себе, что единственный приходит на репетиции вовремя и играет ту музыку, которую не очень любит, совершенно бесплатно. В этой музыке миллион куплетов, и определить, когда она заканчивается, можно только эмпирическими методами — если мыслей в голове, кроме как «господи, да когда ж эта тягомотина закончится» не остаётся, значит — ещё три куплета. А ещё слушает про Яриковы проблемы и не язвит. Ну, почти. По крайней мере — сильно снижает уровень. Раздаётся звонок в дверь. Ярик уходит, чтобы сообщить им номер квартиры и этаж. Вот им оно надо, а ему — нет. Музыканты новые, пытаются хохмить, подлизываться к Ярику, а заодно — и к Саше, в котором видят если не второго лидера, то уж точно более уверенного музыканта, чем они сами. Не срабатывает — Саше совершенно неинтересны люди, которые играют с Яриком и, тем более, не интересны их лица, потому что из-за установки он увидит исключительно три жопы. К тому же, состав может измениться в любой момент, так есть ли смысл строить новые социальные связи? На репетиции он смотрит в пэд, иногда — на Персика, который дрыхнет под комбарем несмотря на громкие звуки, иногда — на Ярика, по нему сверяясь, когда закончится трек. Ритм монотонный, Саша играет его, как упражнение на синхронизацию рук, и быстро впадает в ритмический транс. Выплывает периодически только чтобы рявкнуть «не ускоряйтесь» или «не замедляйтесь». Сыгранная команда — это когда для таких вот замечаний хватает пассивно-агрессивного удара в пэд или одного только телепатического пенделя. Группа Ярика далека от этого. Музыканты мелкие, но по отдельности неплохие. В целом, бывали и хуже, и из них могла бы получиться неплохая команда, если бы всем здесь было на группу чуть больше не похуй, чем Саше. Рыбак рыбака видит издалека. Они выучивают партии на отвали, они играют без огонька, они пялятся в свои инструменты, занавешиваясь длинными волосами от внешнего мира, они не встраиваются в грув и стоят на сцене испуганными истуканчиками, механически выполняя то, что требуется. Это не группа, это унылый школьный ВИА, и самое отвратительное — Ярик это знает. Саше кажется, что каждую новую свою команду он ненавидит больше предыдущей. Только безумец может повторять одно и то же действие, ожидая другого результата. Ярик безумец, он ищет в тех же кругах тех же начинающих музыкантов, он идёт с ними в подвальные клубы и на дерьмовые фестивали, где каждое лицо — иллюстрация того, к чему стремиться не надо. Ярик гордо носит звание «рокер» и готов на всё, лишь бы оно, не дай бог, не отклеилось. Чтобы хоть кто-то слышал, что вот он — на сцене. Добился! Вы так не сможете! Такой я молодец! Саша успевает закурить на балконе, пока Ярик закрывает за уходящими двери. И даже жалеет, что сделал это, потому что Ярик выуживает из кармана домашних шорт бензиновую зажигалку с колёсиком — классическую Зиппо, примету времени, которое ни один из них не застал. Такие раньше поднимали в концертных залах и на стадионах по всему земному шару. Теперь на концертах их не увидишь. Все — по карманам джинсовок, косух, плащей и далее по списку, до самых Яриковых шорт. Можно было бы со старческой ухмылкой подвести черту «потому что рок мёртв» и успокоиться на этом. Саша не согласен. Нет, рок не мертв, он скорее жив. В его огромном бесконечно мутирующем организме не только отмирают, но и появляются клетки. Саша — частица одной очень живой, разрастающейся, подающей надежды. И это совсем не группа Ярика. Это — их с Женей группа, ради организаций концертов которой он ругался с байкерами, превосходившими Сашу по размеру раза в два (а Женю, соответственно, в четыре), ради которой он научился основам СММ и о которой готов трещать на каждом углу. А Ярик… Ярик — это по так и необозначенной дружбе в самые злачные клоаки Питера, в Автово на репетиции и по дороге — в Магнит за Эссой, в микрофон домашней студии — фальцетом, в малый, в бочку и в хай-хэт — звонкими ритмичными ударами, задавая грув, который никто в баре, кроме Ярика, не чувствует. В совершенно ненужный Саше ад — и обратно. — Ты знаешь, мне кажется, тебе надо собирать свои концерты, — говорит Саша, выпуская из лёгких дым. — Партии есть, бары ты знаешь, альбомы сам пишешь… Нафиг тебе эти каверы? И эти люди, которым ты не нужен. Включая меня, да. Я готов первым развернуться и выйти за дверь, чтобы ты наконец понял, насколько бесполезно то, чем ты занимаешься. — Ты говорил, — Ярик мрачнеет. — И, знаешь, ты, наверное, прав. Надо. Этот разговор уже был. Его слышал полуобнажённый гигантский комсомолец, застывший на площади. Комсомолец слышал его, будучи усыпанным снегом, раскалённым от жары, пыльным и помытым ко дню снятия блокады… Будь комсомолец живым, он вытянул бы руку и постучал бы Ярику по лбу. Но комсомолец мёртв, и всё заходит на круг. Саша тушит сигарету в банке из-под консервированных ананасов. Нужно готовиться к ещё одной поездке в ад и обратно. Нужно записать фальцет для альбома, который всё равно никто не услышит… — Саш… — прилетает в спину. — Что? — Ты знаешь, что ты — моя муза? Саша пожимает плечом. Догадывался. Подозревал. Саша тоже музыкант, тоже творец, и то, что делает он, несмотря на простоту, людям заходит неизмеримо больше, чем то, что делает Ярик. У Саши нет музы. Нет даже её аналога. И, может, поэтому он и возвращается к Ярику — прикоснуться к жестокому, испивающему до дна декадентскому искусству и упорхнуть в свою более безопасную творческую жизнь. Потому что где-то в глубине души всё равно признаёт за Яриком первенство и потому помогает, не уходит. Потому — в ад и обратно. Но было бы куда проще, если бы Ярик, всё-таки, перестал туда ходить.