Часть 1

Ночь — это их время. Звезды сверкают над их головами, почти смеясь во тьме, словно вид их тайных перебежек забавляет неразговорчивые сущности. Под ногами оглушительно в ночной тишине гремят камни на лестнице, ведущие на верх Астрономической башни. Со скрипом отворяется старая, кажется, возраста самого Хогвартса, дверь, впуская в длинную башню свежий, холодящий кожу воздух, приятно заполняющий легкие до отказа. Её голубые глаза устремляются на него, пристальные, блестящие сотней эмоций, глубоких, на которые способна одна лишь она. Ветер перебирает белокурые волосы, выбившиеся из пучка пряди обрамляют нежное лицо, даже углы которого кажутся мягкими в свете луны. — Регулус, — доносится до его ушей любящий голос, приглашающий к себе поближе каждым своим изгибом. Ноги ведут вперед. Даже если он сам того не хотел, они бы вели его к ней. Дверь за спиной мягко закрывается. Их тела соприкасаются, соединяются как давно недостающие кусочки пазлов, которые никогда не находятся на видном месте. Те самые части, что всегда выпадают из общей картины и никогда не находятся в будущем. — Пандора, — шепчет он, как пуховое одеяло, окутывающее её в морозную ночь, — долго ждала? Их руки наконец сжимают друг друга после мучительных часов томительного расстояния, когда единственное желание было завыть в нужде оказаться в знакомых до боли объятиях. Будь они животными — хвосты виляли бы в восторге, который не способно описать ни одно из существующих в любом языке слов. — Не очень, — музыкально молвит она в то малое расстояние между их губами, что ещё удалось сохранить. — Не замёрзла? — спрашивает тогда Регулус и проводит руками по её плечам, даже если те скрыты длинным, пушистым кардиганом. Она смеется ему в самые губы, невесомо касаясь их. Его волосы, всегда идеально зализанные, как подобает самому аристократичному, самому заносчивому из людей, наконец выбились из своих идеальных, оттого и таких фальшивых, положений. Развиваются в воздухе, выпирают в стороны от остаточного лака, и всё же кажутся более настоящими, чем весь день до этого. — Совсем нет, — отвечает Пандора честно и прячет лицо у него в обжигающе горячей шее, которая до сих пор краснеет от пристального внимания. Такая очаровательная и любимая, что хочется покрыть бледную до боли кожу поцелуями, пока она не станет такой красной, что сильнее цвета не сыскать не свете. И с одними лишь звёздами в качестве их свидетелей, Пандора позволяет себе сделать это. Наблюдает довольными, растопленными от любви глазами, как цвет наполняет кожу, как самая чудесная из маггловских помад. Её наблюдение, настойчивое и едва ли не болезненное, прерывается, когда ледяные руки притягивают её ближе, почти желая слиться в единое целое. Так, чтобы никто во всём мире не смог разделить их. И в мягком свете восходящей луны они позволяют себе закрыть глаза и насладиться жалким мгновением своего единения, пока остальной мир, целая вселенная заблуждений и слухов спит под их ногами. ***В другой вселенной они были бы идеальны. Прелестная пара, чья вселенная состоит из их второй половинки. «Мы целые сами по себе,» — шептали бы их мягкие уста, растягиваясь в улыбке, — «но мы дополняем друг друга». В этой вселенной их миры разделяет шаткий мост, опасно покачивающийся на ветру, заброшенный многие века назад. Бросишь взгляд на него — и сразу передумаешь идти на другую сторону, коли жизнь дорога. Особенно если всё вокруг там кажется таким чужим, острым. Странным. Общество бы не поняло. Нежные, почти искрящиеся музыкальностью и грацией — каждое движение Пандоры кажется идеальным в той странной манере, которая исходит от неё каждый день. Она чудачка, но это каждый угол, каждый изгиб её сущности, представляющий собой любой ответ на вопрос о ней. Она мягка так, как редко можно встретить, и всё же слова её таят всегда свой посыл, который заметить можно далеко не сразу, не всем. Она создала собственный мир, маленький, уютный. С открытыми всегда дверьми, вот только не все желают даже заглянуть туда. А она и не ждёт. Покорно улыбается и продолжает жизнь, довольная, счастливая: птица, чьи крылья всегда широко распахнуты, а голос звонок, разносится на многие мили. Регулус остр, угловат и болезненно точен. Иное было бы неприемлемо в его семье, так сфокусированной на идеале и полноте всего, что они делали, делают и будут делать в любое время. Взгляд его матери будет пронзать его каждый момент каждого дня, её голос будет преследовать его во снах до тех пор, пока в каждой клеточке его тела не будут высечены точные инструкции. Его костюмы точны, а школьная форма идеально выглажена. Он заставит себя встать ни свет ни заря, чтобы его наряд был идеален. Лицо непоколебимо и холодно, оставляет ожоги на нежной коже рискнувших подойти. Вот только никто и не подходит уже, сторонится, как дикого пса, чья цепь давно уж потеряна. Один лишь он знает, чувствует давление её ледяного металла на своей шее, вечно привязывающей к семейному особняку. Посмотрев на них со стороны, любой человек подумал бы, что ничего общего у них нет и никогда, наверное, не будет. Как может представитель «чистейшего и древнейшего дома Блэк» вообще обратить внимание на, пусть и умную, но всё же чудачку, от которой грозит отказаться собственная семья? Такого же мнения был и Регулус, всегда отчужденный и болезненно холодный едва ли не к каждому человеку в своей жизни. Исключением был старший брат, когда-то давно, когда сердца их были открыты миру, а лица всё ещё сохраняли на себе улыбку. Вот только старший сбежал из тёмных коридоров их дома, оставив младшего во тьме сияния своих улыбок и хохота счастья. И оставшееся наследие Блэков поглотило Регулуса с головы до пят, пока тот не стал настолько идеальным, насколько мог в юном возрасте четырнадцати лет. Никто никогда не пытался расколоть его ни тогда, ни, особенно, сейчас. Пандора Лестрейндж была исключением везде, где это могло бы быть возможным. Вопреки этому, сама себя исключительной она не считала. Ярлыки — глупости, навеянные обществом, шептала она в разгоряченных разговорах и не стеснялась заявлять об этом и во весь голос, стоило найти слушателя. Зачем вешать их на себя и на других, если можно быть собой? Она и была, так что окружали её пусть и немного человек, но самые отличительные. С другими же, пусть близкого общения она не вела, но разговор поддержать могла, да ещё и с завидным успехом. Регулус — ходячий ярлык, спешащий вынести заключение обо всех его окружающих. Поверхностное и грубое, а другое его и не интересует: выгода или нет, достойно или нет, интересно или нет. Библиотека его разума полна ярлыков. Как часто относил он людей ко второй категории не сосчитать, но Пандора, что любила загадки больше чего-либо, смотрела на него внимательными, пристальными глазами и знала, что этот человек достоин её внимания. Интуиция обвивала её легкие, а она редко ошибалась. Ещё не наученные горьким опытом и болезненными синяками, первые их разговоры проходили в людных коридорах, где каждый человек натыкался на другого несколько десятков раз в лучшем случае, полный громких разговоров и светом палящего солнца. Пандора кружила рядом с ним и голосом, что был теплее самых ярких лучей, слаще, чем самое приторное пирожное, она говорила и говорила с ним. Она спрашивала его мнения о самых разных вещах: от последнего зелья, что им было поручено приготовить, до маггловских технических средств, о которых Регулус даже не думал, о чем с яростным рвением спешил ей сообщить. А она лишь хохотала, глядя на него, и, словно зная что-то, шептала ему названия журналов, где можно найти информацию о них. Слова Регулуса были холодны и остры, как часто бывало. Нередко казалось, что вся его сущность состоит из сплошных углов, о которых порезаться не составит труда. Пандора натыкалась на эти углы с удовольствием, о котором другие люди не смели даже мыслить. А Регулус, так непривыкший к этому, вздрагивал и закрывался лишь сильнее, пока задорный смех её преследовал его до самого конца коридора. Он проигрывал битву, но не проиграл войну, говорил он часто в те времена в жалкой надежде, что однажды девушка отстанет от него. А она вилась вокруг, назойливая муха, колючка, зацепившаяся за волосы так, что те остаётся лишь отрезать, мерзкое заклинание, от которого нет контрпроклятия. То было лишь вопросом, когда их пути разойдутся, мыслилось тогда, когда горечь пробиралась всё выше и окутывала крепкой хваткой. Пандора отмахивалась от людских предостережений, что нежными словами убеждали её бросить его, пока не поздно. Пока не случилось чего-то непоправимого. Лишь шире улыбка закреплялась на её лице, когда прыгающей походкой она догоняла его в коридорах, делая вид, что не замечает, как шаги его замедлились, чтобы она сделала это быстрее. А Регулус игнорировал материнские вопросы в письмах о новых своих знакомствах, ловко отводя её внимание на свои успехи и промахи других учеников, что «посмели думать, что могли бы одурачить дом Блэков». Их тянуло друг к другу, как нежные цветы, наконец увидевшие солнце. Но даже под палящими, осветительными в своей красоте лучами, они видели лишь друг друга. Мягкие, невинные детские привязанности их расцветали, корни крепли в земле, пока никто не замечал их упрямства. — Увидимся после каникул, — шептал мелодичный голос Пандоры, по обыкновению сладко проникая во все прорехи доспех Регулуса, которые тот выстраивал так бережно. А он рад позволить им, улыбаясь маленькой улыбкой, доступной одной лишь ей. — Хорошего отдыха, — молвил он, упорно игнорируя холод, подступающий всё ближе к их разгоряченным лицам. Мягкие губы коснулись его щеки, согревая каждую замерзшую часть, испепеляя её в жалкое ничто. Он чувствовал, как горят уши, а сердце неистово стучит в груди, когда глаза их встретились, смущенные, но такие довольные. — И тебе, — отвечала она, не зная, что это последний раз, когда могли бы они быть так откровенны в своей привязанности. ***Боль не чужда Блэкам, отнюдь. Агония — давняя их подруга, крестная, поцеловавшая красный лоб при рождении. Старуха, дарующая желанное проклятие, сухие уста которой изгибаются в жестокой улыбке. Кожа рвется и кровь стекает на язык, сочное наслаждение, к которому приучают с младенчества. Когда его спина воет в мольбе, а руки чувствуют каждую ворсинку древнего ковра, впитывающего в себя стекающую из него боль — он чувствует себя, словно вернулся в детство. Широко раскрыты уста, но звуки не покидают их, задушенные глубоко в горле, недоступные для ушей глубоко нахмуренной матери. — Как глупо, — уверенно, громко говорит она. Никогда не бормоча, как бы не хотелось. Не предполагает того статус их семьи, даже за закрытыми дверями. Удар приземляется на спину, как ласка родительской руки, такая знакомая. Почти хочется вздохнуть в облегчении, не будь так обжигающе на коже. — Из всех людей выбрать черную овцу Лестрейнджей! Он почти нуждается в возражении. Ноги дрожат в желании вскочить и протестовать. Взвыть, как дикое животное, наконец решившее пойти против жестокого хозяина. Но цепь на его шее сжимается, обрывая доступ к той малой толике сил, что собрались за это время. — Мой милый, дражайший сын, — понижается материнский голос, становящийся похожим на нежность утешения, — я ведь желаю тебе лучшего, не так ли? Губы мелко дрожат против его воли. Острый взгляд её обращает на это внимание, глаза опасно блестят, бросая вызов продолжить такое неподобающее поведение. Регулус покорно склоняет голову, так что ей не приходится смотреть на него более. Рука касается его головы, лишь больше уподобляя его жалкому питомцу, неспособному даже скулить. Цирковое животное, не знающее иного. — Конечно, мама, — отвечает он и произносит короткую молитву благодарности невесть какому Богу, когда голос его не дрожит. У волшебников есть вера в Бога, собственного, отличного от маггловского, но Регулус никогда не верил в него. Всю жизнь его властителем была мать, как могло быть иначе? Медленно глаза его прояснялись, чем больше Пандора шептала ему нежные, ободряющие речи, и образ его Божества рассеялся оставив после себя пустое ничто. Сейчас эта мысль кажется такой же далекой, какой была всю жизнь. Туман, не смеющий подобраться ближе, но всегда рядом. — Я ведь не плохая мать? — оскорбленно спрашивает она, словно когда-либо могло быть иначе. Мышцы сжимаются в напряжении, но голова отрицательно вращается, почти спазм, болезненный и неловкий. Сердце воет в тревоге, сплетаясь длинными нитями с языком, который никак не хочет подняться. Регулус заставляет себя, потому что тому его тренировали долгие, мучительные годы. А старый пёс трюков не забывает. — Нет, мама. Он не смеет дышать, когда рука, которая могла бы быть нежной, перемещается к разгоряченной коже спины. Влажные звуки похожи на симфонию во внезапной тишине между ними. Боль — ничто по сравнению с тоской, охватывающей всё его существо. Агония — его любимая тётя. Сестра, с которой познакомила его мать, стоило ему открыть впервые глаза. — Ты любишь меня, не так ли, мой малыш… мой единственный ребенок? Он опускается к полу, касается ковра лбом, и игнорирует ощущение тяжести в горле. Чувствует призрак братских рук на своих плечах, таких далеких и когда-то нежных. Они сжимают его, на мгновение кажущиеся утешением, прежде чем отпустят и растворятся в холоде комнаты. Огонь гобелена, стирающего существование второго ребенка, кусает его за кожу, но не причиняет боли, даже сейчас. — Всегда, мама. — Хорошо… Его тело никогда не теряет своей грации, своего идеала. И коли его идеальное положение — коленопреклоненная поза, он не станет возражать. — Тогда ты бросишь девчонку Лестрейндж, не так ли? Она и близко к тебе не стоит, милый сын. Он кивает головой и тихо отвечает: «Конечно, мама». Ложь горько оседает на языке, но никогда прежде не казалась она ему такой сладкой, как прежде. ***Когда он встречается с Пандорой в следующий раз, его спина цела, лишь последний поцелуй болезненных рубцов нежно касается его горящей кожи. Перед глазами, подобно никогда не угасающей вывеске, маячит лишь одно: «Бросай.» А сердце воет и резко огрызается: «Никогда.» И Регулус улыбается, холодно и жестоко, как умеет лучше всего, и игнорирует девушку, спешащую к нему навстречу, что сияет ярче солнца. Она замирает, на болезненное, мрачное мгновение, и смотрит на него глазами, полными недоверия, что гремящими тучами закрывают светлое небо. А он не проронив ни слова, уходит. Поворачивается к ней спиной, как раньше лишь притворялся. Он не искренен и сейчас, но знает, что никому то неизвестно по громким, проносящимся волнами, шепотам. Пандора не следует за ним, а Регулус пытается убедить себя, что этот факт не трогает его, как ржавеющий металл, проникающий в гниющую рану. Солнце опускается за горизонт, что он замечает, лишь когда кожа перестает чувствовать проникающее сквозь окна тепло. День прошел как в тумане, болезненный и серый, как никогда прежде. Внезапно мир его разделился на «до» и «после» Пандоры. Больно думать о ней, вспоминать счастливые мгновения вместе. Хочется запечатлеть их, скинуть в Омут памяти, чтобы никогда не потерять. Хранить в самой глуши, где никто не смог бы найти их, кроме него самого. Блэки всегда были эгоистичными, жалкими существами. Прислужники тьмы, коих ещё стоит поискать, с редкими лучами света, которые неизбежно покидали семью ради лучшего будущего, недоступного остальным из них. И хотя манипуляция — то, в чем они мастера, в определенный момент люди перестанут смотреть на них с верой в их слова. Усмехнутся и саркастично согласятся, пока будут строить коварные планы за их спинами. — Регулус! — из мыслей его вырывает нежный голос, знакомый до пронзительной боли, подобной грубой молнии. Его запястье горит от чужого прикосновения, чувствует себя недостойным даже малейшего контакта, но острые глаза пронзают беспощадно. — Пандора, что ты здесь делаешь? — шепчет он, пока настойчиво тянет её в тёмные коридоры, не внушающие доверия никому, кроме неё одной. — Что я делаю? — недовольно ворчит она, наконец разрывая их контакт. Хочется броситься ей в ноги да скулить в жалкой молитве, отчаянной мольбе в прощении, лишь бы тепло её снова коснулось его внезапно ледяной кожи, словно никогда прежде не знал он иного. — О, я скажу, что я делаю, Регулус! — ноты её мелодичного голоса взрываются, как расстроенный инструмент, отчаянный и злобный. Её ноги шаркают по полу, пока между ними не остается совсем немного пространства, — я пришла сюда, потому что кто-то решил сбежать, не сказав ни слова! И я желаю получить объяснение, понимаешь? Огонь её глаз обжигает, никогда не казался гнев более приятной эмоцией за всю жизнь, и всё же сейчас это кажется нежнейшей из ласок. Регулус чувствует, как плечи его в тоске опускаются, смирение окутывает его с ног до головы. Дрожащая рука неуверенно поднимается и откидывает взъерошенные волосы с нежного, бледного лица. Танцующе спускается, пока не касается мягкой щеки, что покрывается румянцем. — Мы не можем продолжать видеться, — шепчет он ей постыдную истину, — моя мать против этого. — С каких пор тебя волнует её мнение? — почти удивленно спрашивает Пандора, пытаясь заглянуть в глубины его глаз. Регулус только и рад позволить ей. — Всегда волновало, — отвечает он, неуверенно гладит щеку под рукой, — ты не понимаешь, Пандора… я единственный оставшийся наследник. Мне нужно быть идеальным, иного она не допустит. Никогда не допускала. — В чем же я мешаю? — наивно, с надеждой молвит она, покачиваясь на месте. Луна, должно быть, смеется над ними в мрачном небе. Недоступная всем и такая, такая свободная. — Ты сама знаешь ответ. Потому что, как бы они не желали иного, так оно и есть. Пандора не вешает ярлыки, но сама она увешана ими, как самая яркая из праздничных ёлок. — Так это конец? — почти слёзно молит её голос, пока глаза не отрываются от его, пристальные и непостижимые. Хочется ответить ей «да», вернуть в иллюзию безопасности, где нет никакого Блэка со своей матерью, сеющей одни лишь неприятности, но Блэки всегда, всегда были эгоистами. Даже Сириус такой, думает Регулус с жалким смешком. Поэтому, как бы не было правильно иное, он касается второй щеки Пандоры и прижимается к её лбу своим, мягко выдыхает ей почти в губы. Глаза девушки невольно закрываются, даже когда ресницы мелко дрожат в тревоге. — Нет… — шепчет он наконец, — нет, это не будет нашим концом. Лишь изменились условия на жестоком игровом поле, где лишь две пешки остались на их стороне, маленькие и бледные фигуры, желающие вырваться за пределы окружающей их клетки, пока вокруг скачут ферзи и королевы. Но пешка может перевернуть ход игры, стоит лишь правильно разыграть её. Губы изгибаются в маленькой улыбке, которую они знают друг у друга наизусть, подобно маггловскому Евангелию. За окнами стрекочут ночные жуки, словно облаченные в одежды священников, оглашающие, что они являются свидетелями преступления двух душ, тесно сплетенных друг с другом. ***После того жизнь не становится легче, отнюдь. Но никто из них и не надеялся на подобное. Лишь ярче горит огонь их решимости в сердцах, лишь крепче обвиваются колючие виноградные лозы вокруг костей, усиливая их так, как не смогла бы ни одна броня на поле боя. Окружающие и не заметят изменений теперь, когда публично их отношения развалились, как карточный домик, на который подули с жестокой, беспощадной силой. Но Регулус знает с уверенностью, свойственной каждому в его семье, что Пандора будет на его стороне также, как он на её. Они встанут подле друг друга в момент, когда смогут сбежать из заточения, посмотрят на полыхающий в закатном огне мир, полный осуждения и предрассудков, но не задержатся надолго даже тогда. В конце концов, впереди, далеко за горизонтом, их будет ждать небольшой дом, полный уюта и комфорта, кричащих в тоске котов и уханья сов над крышей. Скрип пера по пергаменту будет заполнять приятную тишину, а запах благовоний, так любимых Пандорой будет успокаивает застрявшийся стресс. Они будут увешаны ярлыками для всех окружающих, но в своём маленьком мирке они идеальны.