Часть 18

***

Когда Сатору вернулся домой, в руке всё ещё лежал тот самый флакон. Он казался слишком лёгким для того, сколько боли и смысла в себе нёс. Металлическая крышка отливала золотом, а жидкость внутри — янтарная, густая, тягучая, словно сама судьба была заключена в этом крошечном сосуде. Молодой мужчина прошёл мимо зеркала в прихожей и на мгновение остановился, взглянув на своё отражение. Взгляд усталый, щеки впали, тени под глазами. Ни следа от прежнего всесильного мага, от того мужчины, что мог взмахом руки остановить время. Сейчас он выглядел как человек, уставший от себя самого. "Просто скажи, что это от нервов. От бессонницы. От того, что мать прислала ей кое-что для восстановления. Просто..." Он вошёл в кухню, машинально поставил флакон на полку над раковиной. Смотрел на него долго. Словно надеялся, что стекло само даст ответ — правильно ли он делает. Сзади послышались шаги. — Ты дома? — голос Элзи был тихим, словно она боялась, что он снова исчезнет. Он повернулся. Улыбнулся — слишком натянуто. — Да. Я дома. В ней что-то уже менялось: она стала осторожнее, как будто боялась сделать неверный шаг. Но в её глазах всё ещё было тепло. Тонкое, хрупкое, почти неуловимое. И это теплее любой надежды. — Хочешь чаю? — спросила она, и её голос дрогнул. Он медленно кивнул. И, пока она наливала воду в чашку, взгляд Сатору снова скользнул к полке. Флакон стоял, будто дразня. Будто спрашивая: "Сейчас?" Но он не сделал ни шага. Только подошёл ближе к Элзи. Сел за стол напротив. И смотрел, как она аккуратно мешает сахар. — Знаешь, — вдруг сказала она, не поднимая глаз, — иногда мне кажется, будто мы на грани. Один шаг влево — и всё. Исчезнет. Сатору сглотнул. Сердце сжалось. — Я чувствую это тоже, — прошептал он. Её пальцы дрожали, когда она поставила чашку перед ним. — Мне страшно, — призналась она. — Потому что ты... ты стал тем, кого я всегда ждала. А я — уже не та, кого ты хотел бы. Годжо протянул руку. Взял её за пальцы. Осторожно. Как в Париже. — Ты — именно та. И никто другой мне не нужен. Он обнял её, нежно и крепко. Хотя в сердце было сметение.

***

Прошло два дня. Флакон всё так же стоял на полке — нетронутый. Сатору каждое утро задерживал на нём взгляд. Каждый вечер почти тянулся рукой. Но что-то останавливало. Не страх разоблачения. Не чувство вины. А её лицо. Лицо Элзи, когда она улыбается сквозь слёзы. Когда прячет щёки за чашкой чая. Когда тихо садится рядом и просто молчит, давая ему быть. Годжо сидел на простом деревянном стуле, в тускло освещённой комнате, будто всё вокруг затихло, кроме бешеного стука его сердца. Его тело сложено пополам, словно само согнулось под тяжестью того, что творится у него внутри. Локти врезаются в колени, пальцы сплетаются в замок под напряжённой головой — он будто прячется от мира, от самого себя. Его волосы спутаны, лицо скрыто ладонями, дыхание тяжёлое, неравномерное. Он встал внезапно, словно его подтолкнули снизу — порыв отчаяния поднял его на ноги. Стул скрипнул под ним, отозвался в тишине, но он не оглянулся. Взгляд застывший, в нём не было жизни — только механическое намерение. Шаги были медленные, как у человека, идущего на казнь. Половицы под босыми ногами предательски поскрипывали, а холод пробирался через подошвы — как напоминание, что всё это не сон. Маг подошёл к тёмному комоду у стены. На верхней полке, за старыми журналами и пустыми коробками, стоял маленький пузырёк — неприметный, с белой наклейкой, исписанной мелким шрифтом. Его пальцы нащупали его, и, когда стекло коснулось кожи, он вздрогнул. Оно было ледяное. Такое же, как его внутренности в этот момент. Он взял пузырёк, сжал его в ладони, прижал к груди и на мгновение прикрыл глаза. Мысли резали мозг: "Как я дошёл до этого?" Но ответа не было. Только пульс в висках и тяжесть в груди. Годжо пошёл к окну. Занавески лениво качались от сквозняка, и в темноте улицы таилась тишина. Он открыл створку — и в комнату ворвался прохладный ночной воздух, пахнущий сыростью и весенней землёй. Он вдохнул глубже, будто надеялся, что свежий воздух вытолкнет из него этот кошмар. Подняв пузырёк, Сатору вытянул руку. Ещё секунда — и всё закончится. Всё просто. Одно движение — и больше не будет этой проклятой дилеммы, не будет лжи, страха, чувства вины. Он уже замахнулся, но... Рука замерла. Что-то остановило его — может, вес пузырька, слишком лёгкий, чтобы нести в себе такую тяжесть. Может, голос в голове, похожий на её голос. Он опустил глаза, посмотрел на прозрачное стекло в своей ладони. Капли жидкости внутри слабо колыхались, отражая свет уличного фонаря. Грудная клетка сжалась. Он тяжело вдохнул, но воздух не наполнял лёгкие — он будто глотал пустоту. — Это единственный выход... — прошептал он, и его голос дрогнул. Маг всё ещё стоял у окна, с вытянутой рукой, но теперь ладонь с пузырьком вернулась ближе к груди. Словно бы он обнимал свой собственный выбор. Или свою вину.

***

Дом был залит мягким утренним светом. Всё выглядело так обыденно — солнечные блики на стенах, приглушённые звуки из телевизора в другой комнате, запах кофе. Но внутри у него всё горело. Элзи сидела в гостиной на диване, с телефоном у уха. Она что-то весело обсуждала, смеялась — её голос звенел, лёгкий, тёплый, беззаботный. А Сатору проскользнул мимо, стараясь не издать ни звука. Сердце стучало в груди глухо и больно, как кулак в закрытую дверь. На кухне он включил микроволновку. Печенье с лавандой — её любимое. Он помнил, как она однажды сказала: "Они пахнут, как детство". Сейчас они пахли, как прощание. Молодой мужчина заварил зелёный чай — именно тот сорт, который мог бы легко прикрыть посторонний вкус. Он всё делал машинально: наливал воду, опускал чайный пакетик, мешал. Потом рука дрогнула, когда он поднял пузырёк. Ещё можно было остановиться. Всё ещё можно. Но нет. Содержимое вылилось в чашку, как яд в сказках. Годжо долго мешал ложечкой, следя, как жидкость кружится по стенкам, растворяясь без следа. Всё выглядело идеально. И — абсолютно ужасно. Он уложил печенье на маленькую тарелку, поставил чашку, аккуратно разложил всё на подносе, как делал это раньше — когда хотел сделать ей приятно, когда любил без тени. Когда сердце было лёгким. Но сейчас оно было камнем, тонущим в груди. Сатору вышел в гостиную. Элзи как раз закончила разговор, убрала телефон и посмотрела на него с удивлением и радостью. — Вот, твоё любимое печенье, — произнёс он, выдавливая из себя улыбку. Она вышла натянутой, мёртвой, будто приклеенной к лицу. — Правда? Спасибо, Сатору, — её улыбка была искренней. Беззаботной. Настоящей. И от этого боль стала ещё ярче. Он поставил поднос ей на колени и сел рядом. Повернулся боком, положил руки на колени, стараясь казаться расслабленным, но пальцы сжимались в замок. Комок в горле не давал дышать, казалось, если он глотнёт — задохнётся. Он не мог отвести от неё взгляд. Ни на секунду. Девушка начала есть печенье, смакуя каждый кусочек, как всегда. Отпила глоток чая, довольно кивнула, ещё не подозревая, что именно он держит её чашку в своей голове, как гильотину. Маг сидел, будто закованный в цепи. Его глаза ловили каждое её движение, каждый глоток, каждую эмоцию на лице. Он ждал. Он надеялся, что что-то изменится. Что она почувствует что-то, скажет что-то. Или, может быть, что он сам не выдержит и всё расскажет. Но она просто продолжала пить. А он — тонул. Медленно, мучительно, в собственном предательстве. Сатору ждал. Время перестало течь. Оно застыло, сгустилось в вязкую массу, в которой он увяз, как в болоте. Сердце колотилось так сильно, что казалось — его услышит она, услышит весь дом, услышит весь мир. Глухие удары отдавались в ушах, в горле, в пальцах. Бух-бух-бух, — будто кто-то изнутри ломился наружу, как зверь, запертый в клетке. Он сидел неподвижно, но внутри всё металось, словно тело не в силах было удержать напор тревоги. Жена продолжала пить чай, всё такая же спокойная, с лёгкой улыбкой на губах. Она говорила что-то, щебетала, словно и правда была счастлива — не ведая, что держит в руках чашку с ядом, а рядом сидит человек, который ей это дал. Он хотел сказать: "Не пей, пожалуйста", — но губы не слушались. Они были замкнуты, как запечатанная дверь. Он только сглотнул, тщетно, потому что в горле стоял тугой, ржавый ком, и каждый глоток был как по лезвию. Ему казалось, ещё чуть-чуть — и он лопнет. Просто разорвёт от ужаса, вины, от собственного бешено пульсирующего страха. Сердце билось так быстро, что каждый удар отдавался в ушах глухим грохотом, будто набат. Его ладони вспотели, рубашка прилипала к спине, и даже воздух в комнате стал вязким, липким — дышать им было невозможно. Годжо смотрел на неё, не моргая. Каждое движение, каждое поднятие чашки ко рту было, как удар по нервам. Она смеялась, рассказывала что-то о разговоре по телефону — голос её был лёгким, как всегда, но он не слышал ни одного слова. Всё расплывалось в звенящем напряжении, в невыносимом ожидании. Всё внимание — на её губах, на дрожании пальцев, на её дыхании. Каждый раз, когда она делала глоток, у него внутри всё сжималось. Казалось, что желудок вывернется наизнанку. Комок в горле стал плотным, как камень, и его буквально мутило от страха. Он не мог понять, чего боится сильнее — того, что сработает... или того, что не сработает. А она ела печенье, неторопливо, смакуя, как обычно. И улыбалась. Эту улыбку он больше не мог вынести. Наконец Элзи взяла чашку двумя руками, поднесла к губам и сделала последний, глубокий глоток. Медленно. С наслаждением. Осушила чашку до дна. Он слышал, как в ней дно звякнуло о стол — этот звук разнёсся по его телу, как раскат грома. Ему показалось, что сердце в груди рванулось вверх и застыло в горле. Его затошнило. Он судорожно сглотнул, сжав кулаки, чтобы не дрожать. Мир вокруг поплыл. Голова кружилась. Она поставила пустую чашку на поднос и, обернувшись к нему, просто улыбнулась: — Очень вкусно. Спасибо большое. А он всё ещё сидел с лицом, которое не мог контролировать. С телом, которое вот-вот поддастся панике. Он чувствовал, как будто всё внутри него вот-вот вырвется наружу — от ужаса, от вины, от невозможности остановить уже сделанное. — Сатору, — вдруг сказала она, и в её голосе впервые прозвучала нотка беспокойства, — с тобой всё в порядке? Маг медленно поднял взгляд, словно вытаскивая себя из тёмной бездны. Её лицо — такое близкое, живое, родное — казалось светом в конце туннеля. Но этот свет ослеплял. Потому что он не заслуживал его. — Да, — прошептал он, но голос звучал, как у человека, который тонет. — Всё хорошо. Просто... устал. — Тогда иди отдохни. Я помою чашки. Элзи уже тянулась к подносу, и его рука судорожно метнулась вперёд, накрыв её пальцы. Годжо не думал — просто инстинкт, порыв, страх. Она замерла, удивлённо взглянув на него. — Не трогай, — сказал он резко, почти срываясь. — Сатору? — её голос дрогнул. — Что происходит? Молодой мужчина не мог больше. Не мог больше держать это в себе. Все клетки его тела кричали. Он отпустил её руку, отступил, встал, зажимая голову ладонями, словно это могло сдержать поток мыслей, паники, вины. — Прости, — прохрипел он. Элзи встала тоже, медленно, как будто боялась спугнуть его. — За что? Сатору не ответил. Просто покачал головой. Лоб был в поту, руки дрожали, дыхание сбивалось. Он выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание. И в этот момент её лицо изменилось. Он тяжело вздохнул, словно вытолкнул из себя весь воздух вместе с остатками вины. Сглотнул, выпрямился, но глаза всё ещё не могли встретиться с её взглядом. — Извини, что резко сказал, — голос был хриплым, надтреснутым, как старая пластинка. — Я просто… Всё в порядке... Последние слова он произнёс почти шёпотом, сгорбившись, с комом в горле, будто бы сам себе, не ожидая ответа. Они повисли в воздухе, тяжёлые, неубедительные, почти фальшивые. Словно даже стены в этой комнате знали: нет, не всё в порядке. Элзи не ответила. Только несколько секунд молча смотрела на него, в её взгляде не было ни гнева, ни упрёка — только пустота и усталость. Затем она отвернулась, медленно, без резких движений, и пошла к себе. Дверь её комнаты закрылась мягко. Без хлопка. Но звук щелчка, с которым встал на место язычок замка, прогремел у него в голове, как выстрел. Сатору остался один. Наедине с подносом, с пустой чашкой, с тяжестью в груди и с флаконом, который теперь лежал в его кармане — как напоминание. Или как проклятие. Годжо стоял посреди гостиной, окружённый тишиной. Дом, казалось, снова стал слишком большим. Слишком пустым. Он медленно опустился на диван, словно у него подломились ноги. Откинулся на спинку и закрыл лицо ладонью, зарывшись пальцами в волосы. Дыхание было сбивчивым, грудь поднималась рывками, будто тело пыталось догнать то, что душа уже не успевала чувствовать. — Надеюсь, ей сильно не навредит это... — прошептал он сквозь пальцы, почти беззвучно, будто боялся, что кто-то услышит. В груди всё ещё жгло, в голове — гул. Словно всё внутри него клокотало, перемешивая страх, раскаяние и бессилие в одно вязкое, тягучее чувство, от которого не было спасения. Теперь ему оставалось только ждать.

***

Тем же вечером Элзи лежала в ванне, наполненной тёплой водой, усыпанной лепестками лаванды. Пар медленно поднимался вверх, окутывая комнату мягкой дымкой. Её веки были прикрыты, дыхание ровное — впервые за долгое время она чувствовала себя почти спокойно. Тело постепенно отпускало напряжение, как будто вода стирала тревоги. Но вдруг, будто щёлкнул выключатель, что-то резко изменилось. В животе скрутило. Неприятно, резко, словно внутри что-то сжалось. Элзи открыла глаза, нахмурилась. Сначала она не придала этому особого значения — может, просто спазм, переохлаждение, всё же вода уже остывала... Но с каждой секундой боль становилась всё сильнее. Острые волны прокатывались по животу, пульсируя всё интенсивнее. Она резко села, прижав руку к животу. Губы побелели. Вода больше не казалась расслабляющей — она стала чужой, холодной, тревожной. Пошатываясь, Артон поднялась, накинула на себя халат, едва попав в рукава, и с грохотом выскочила из ванной. Ступни шлёпали по полу, мокрые следы оставались на паркете. Она звала: — Сатору! Сатору! Голос сорвался на крик. В нём было нечто первобытное — страх, паника, боль. С верхнего этажа быстро послышались шаги. Сатору, босой, в майке и спортивных штанах, буквально слетел вниз. Он увидел её у стены — бледную, слипшиеся волосы прилипли к щекам, в пушистом кремовом халате. — Что с тобой?! — в голосе зазвенел страх. Элзи стояла, прислонившись к стене, тяжело дыша. Её лицо искажала боль. — Я… я не знаю… Очень больно в животе… И тут — будто подтверждение её слов — из-под подола халата потекла тонкая, алая струйка, сбегая по её бедру. Кровь. Живая. Настоящая. Слишком реальная, чтобы быть случайной. Она замерла. Сатору — тоже. Глаза Элзи расширились, в них появился ужас. Тело задрожало. Она уже не держалась — она просто прижималась к стене, как будто хотела исчезнуть, слиться с ней. Паника охватила её. — Сатору… — прошептала она, почти беззвучно. Он мгновенно очнулся. Сердце забилось бешено. Он выхватил телефон, с дрожащими пальцами разблокировал экран и тут же вызвал скорую. — Да, срочно! Очень сильная боль в животе, кровотечение, девушка, девятнадцать лет! Адрес... — голос его был резкий, напряжённый, срывающийся, как будто он сам задыхался от ужаса. Он бросил взгляд на свою жену — и увидел, как она медленно опускается на пол. Лицо пепельное, губы сжаты, руки крепко сжимают живот. — Держись, слышишь? Держись. Я с тобой, Элзи… — прошептал он, опускаясь рядом на колени, не в силах больше ничего сделать, кроме одного — быть рядом. Скорая приехала через пять минут — казалось, целую вечность. Красный свет мигал за окнами, врываясь в дом тревожным отблеском, отражаясь на бледных стенах и глазах Элзи, полных боли. Дверь распахнулась, вбежали медики — двое в форме, с чемоданами, с лицами, отточенными тревогой и рутиной. Один из них сразу опустился на колени рядом с девушкой, вторая оценила состояние и кивнула напарнику: — Готовим каталку, срочно. — Нет, не тратьте время, — резко сказал Сатору, голос с хрипотцой, как будто он уже сгорал изнутри. Он аккуратно подхватил Артон на руки — её тёплое, дрожащее тело прильнуло к нему, как ребёнок, и он прижал её крепче, будто хотел передать ей всю свою силу. Но руки предательски дрожали. Он быстрым, почти беглым шагом понёс её к машине скорой, пронёс по подъезду, не обращая внимания на всё вокруг — только на неё. Она зажмурилась, уткнувшись в его грудь, а пальцы вцепились в его рубашку, как в спасение. Слёзы текли по её щекам. Сердце Сатору сжалось. Словно в нём что-то лопнуло. Он чувствовал каждую её слезинку, как нож. Ведь он знал — всё это из-за него. Он уложил её на каталку аккуратно, почти благоговейно. И когда медики начали закатывать её в машину, она не отпускала его — пальцы всё ещё сжимали его запястье. — Я рядом, — прошептал он, и всё, что осталось от уверенного мага, было в этом голосе. Только отчаяние и мольба. Он запрыгнул в машину скорой, сел напротив. Его взгляд не отпускал её ни на секунду. — Кем вы ей приходитесь? — спросил врач, готовясь к дороге, проверяя показатели на приборе. Сатору выпрямился, резко, как будто только в этот момент вспомнил, кем должен быть. — Я её муж. — Голос гремел. — Скорее, не теряйте времени! Едем! Девушка сглотнула. Горло пересохло, голос дрожал, будто каждое слово давалось с усилием. — Хронических… — она замолчала, сжала губы, — …никаких заболеваний нет. — Но… я беременна, — выдохнула она наконец, глядя прямо в потолок, будто боялась встретиться с чьим-либо взглядом. Фельдшер замер на долю секунды, а затем быстро продолжил работу, уже с удвоенным вниманием. Второй медик поднял брови, обменявшись коротким взглядом с напарником. Сатору взглянул на её живот. Почти незаметный, но такой значимый. Тот, кто там был — не от него. И всё же, когда она сказала «я беременна», он почувствовал что-то большее, чем злость, ревность или боль. Он почувствовал... страх. За неё. За ребёнка. За их остатки будущего, каким бы оно ни было. — Сколько срок? — спросил врач, записывая показатели. Элзи слабо приподняла веки: — Пять недель… чуть больше. Сатору резко вдохнул, незаметно. Эта цифра будто отсекла всё остальное. Стало слишком реально. Слишком живо. — Боль усиливается? — спросил врач. Элзи кивнула. Её губы задрожали. — Сильнее… и отдаёт в спину… Фельдшер тут же кивнул: — Подозрение на угрозу выкидыша. Готовьте реанимацию. Мы почти на месте. Сатору не понял, как снова сжал её руку. Его пальцы побелели, мышцы сводило от напряжения. Он смотрел на неё, не дыша. И она смотрела в ответ — уже не с паникой, а с каким-то печальным, тихим доверием. Словно она знала, что он не идеален. Но всё равно хотела, чтобы он был рядом. — Если я… — начала она, но он резко качнул головой. — Нет. Не говори. Просто... держись. Ради нас. Ради себя. Он смотрел в её глаза и с каждой секундой всё меньше верил, что сможет когда-нибудь простить себя, если с ней что-то случится. Каталка выкатилась из машины скорой на высоких носилках. Медики торопились, неслись по коридору приёмного покоя, оглядываясь на мониторы, что-то выкрикивая. Врач шёл рядом, держа капельницу, медсестра придерживала капюшон одеяла, чтобы не задеть голову Элзи. А она лежала неподвижно — с закрытыми глазами, с мёртвой бледностью на лице, с руками, сжатыми на груди. Сатору шёл за ними, не дыша. Его шаги отдавались гулким эхом в голове. Он чувствовал себя словно пустой скорлупой. Остановился перед дверями, за которыми её увезли, и… остался ждать. Полчаса. Полчаса ожидания, каждое мгновение которых тянулось, как вечность. Он не находил себе места, ходил кругами по коридору, опирался о стены, разжимал и сжимал пальцы, будто это могло удержать что-то важное. Внутри всё кипело. Он не молился — ему не к кому было. Он просто надеялся. Отчаянно. И наконец — шаги. Дверь открылась, вышел врач. Взгляд спокойный, усталый, с отголоском сочувствия. — С ней всё хорошо. Стабилизировали, обезболили. Жизни ничего не угрожает. Сатору выдохнул. Но врач не ушёл, добавил: — Но… сохранить беременность не удалось. Простите. Словно плеть. В одно слово. Всё, что он боялся услышать — теперь стало фактом. Он кивнул. Молча. И тихо спросил: — Я могу зайти к ней? Доктор посмотрел на него внимательно и, наконец, кивнул. — Только ненадолго. Она очень устала. Сатору толкнул дверь. Палата встретила его приглушённым светом, шорохами приборов и запахом антисептиков. Элзи лежала на белоснежных простынях, лицо чуть повернуто к окну. Свет фонаря с улицы ложился на её кожу мягкими тенями. Она смотрела куда-то вдаль, будто за стеклом было больше смысла, чем в происходящем. Годжо подошёл и сел рядом. Осторожно взял её ладонь — она была холодной, слабой. Он сжал её в своих пальцах, стараясь не дрожать. — Как ты? — тихо спросил он. Артон не сразу ответила. Её голос был ровным, уставшим: — Я в порядке… Они замолчали. Тишина между ними была плотной. Не неловкой — а болезненной, как шрам, который только начал заживать. — Мне очень жаль, что так вышло… — прошептал он, едва слышно. Элзи глубоко вдохнула, медленно повернула голову к нему. Взгляд её был задумчивым, будто она вела внутри себя диалог, который не хотела озвучивать. Она посмотрела на его ладонь, всё ещё сжимающую её, и после паузы сказала: — Наверное, это к лучшему… Я долго сомневалась. Но думаю, так и должно было быть. Этот ребёнок… мог бы стать огромной ошибкой. Её слова прозвучали спокойно. Слишком спокойно. Как будто она уже всё решила — в себе, без него. Маг хотел что-то сказать. Но слова не шли. Он просто держал её руку — и чувствовал, как по его собственной ладони пробежал лёгкий холод. Дверь палаты тихо приоткрылась, и внутрь вошёл врач — тот самый, что принимал её при поступлении. На лице — вежливая усталость, в руках — планшет с записями. — Итак, — тихо сказал он, стараясь не нарушать хрупкую атмосферу. — Я ненадолго. Нужно будет сдать пару анализов крови. Стандартная процедура — просто чтобы убедиться, что организм восстанавливается правильно и нет осложнений. Он взглянул на девушку: — Вы можете сказать, что вы делали до того, как почувствовали боль? Элзи медленно повернула голову. Голос был тихий, но ясный: — Я… лежала в ванне. Тёплой. Ну, может, горячей… Наверное, немного слишком горячей. Доктор кивнул, поднимая брови: — Понимаю. Такое, к сожалению, бывает. Особенно на ранних сроках. Горячая вода — это серьёзный фактор риска. На пятой неделе — крайне нежелательно. Матка может отреагировать спазмом. Но не волнуйтесь, чтобы точно исключить все другие причины, мы всё равно проведём анализы. Это нормально. Он быстро записал что-то в планшет и добавил: — И, конечно, рекомендации на ближайшее время. Больше отдыхать. Никаких тяжёлых физических нагрузок. Эмоциональный покой — насколько это возможно. Через неделю — на приём к гинекологу. Я оставлю направление. Если появятся боли или температура — сразу обращаться. Он посмотрел на неё сочувственно, кивнул Сатору и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Комната снова погрузилась в тишину. Только легкое гудение приборов и их совместное дыхание. Годжо застыл. Его взгляд метнулся в пустоту, в тот самый момент, когда доктор произнёс слово "анализы". Внутри что-то холодно скрутилось. "А если найдут следы?" Если в её крови ещё осталось хоть немного того вещества, что он ей подмешал? Анализ может всё показать… формулу, состав, концентрацию… Маг резко отвёл взгляд, чтобы не встретиться с её глазами. Мозг уже начал судорожно перебирать варианты. Надо будет… что-то придумать. Подменить результаты. Убедить, что анализы не нужны. Или связаться с кем-то в больнице… Врач вернулся в палату через несколько минут, с папкой в руках и уже не с планшетом, а с оформленными направлениями. — Вот здесь список анализов, — сказал он, протягивая документы Элзи. — Их нужно сдать сейчас, пока вы ещё здесь. Это займёт немного времени — медсестры уже в курсе. Как только всё будет готово, вы сможете поехать домой. Отдыхайте, пожалуйста, и не волнуйтесь. Главное — восстановление. Он снова кивнул, и, не задерживаясь, вышел, оставив после себя лёгкий запах антисептика и шелест бумаг. Через пару минут в палату вошли две медсестры в голубой форме. Одна из них улыбнулась Артон ободряюще: — Здравствуйте. Мы ненадолго. Возьмём немного крови на анализ, и вас отпустят домой. Элзи молча кивнула. Сатору аккуратно помог ей сесть, придерживая за плечи. Она выглядела хрупкой, как фарфор — уставшей, но спокойной. Одна из медсестёр быстро и ловко надела жгут, нашла вену, взяла несколько пробирок, и уже через минуту они вышли, оставив после себя тишину и чуть шуршащие занавески. — Вы можете пока вернуться домой, — сказала на прощание младшая из них. — Если что, вас наберут. Отдыхайте и не волнуйтесь. Годжо кивнул, и как только дверь за ними закрылась, достал телефон и вызвал такси — бизнес-класс. Он знал, что Элзи заслуживает самого комфортного. Потом взглянул на свою жену — в одном халате, босая, с усталым лицом, но всё ещё невероятно красивая в этой своей уязвимости. И понял: не позволит ей идти пешком даже до выхода. Маг встал, снял с себя футболку и мягко подал её: — Надень. Под халат. Чтобы тебе было хоть чуть-чуть теплее. Девушка удивлённо взглянула на него, но не спорила — только натянула ткань, мягкую, пахнущую им. Что-то дрогнуло в её взгляде, но она ничего не сказала. Сатору медленно поднялся, достал телефон и вызвал такси — бизнес-класс, чтобы ехать было комфортно. Он подхватил её на руки. Лёгкая, тёплая, уставшая — она прижалась к нему, и на секунду снова стала хрупкой частью его мира. Годжо вышел из палаты, держа её крепко. В коридоре больницы все оборачивались: медсёстры, пациенты, охрана — на него, с голым торсом, в спортивных штанах и босого. Но ему было плевать. Он шёл, как будто весь мир исчез, осталась только она. Только Элзи. Такси уже подъехало. Водитель открыл дверь, недоумённо глянув на эту странную парочку, но ничего не сказал. Сатору аккуратно усадил её в салон. Затем сел рядом, не отводя от неё взгляда. Дверь закрылась. Машина тронулась. И мир за окнами снова стал размытым. Но теперь — с новым, глухим и беззвучным грузом между ними.

***

Прошла неделя. Сатору пришлось пойти на крайние меры. Он отыскал нужного человека через знакомых в частной лаборатории и заплатил круглую сумму, чтобы результаты анализа крови Элзи были переделаны. Там не должно было остаться ни единого намёка на вещество, которое он тайно подлил в её чай. Он действовал быстро, решительно — так, как всегда действовал, когда что-то угрожало его контролю. Или его планам. Он добился нужного диагноза. Когда Артон пришла на приём к гинекологу, врач внимательно её осмотрел. Он был спокойным, внимательным, вежливым. Всё заживало. Внутренние ткани восстанавливались, показатели были в пределах нормы. Она даже выглядела лучше — немного бледная, но уже не такая измождённая, как в тот ужасный день. — Всё идёт хорошо, — сказал врач, листая поддельные результаты анализа. — Никаких осложнений. Судя по всему, причина — слишком горячая ванна. Это очень частая ошибка на раннем сроке. Такое бывает. Он сделал запись, поставил подпись и диагональю прочертил строку: Причина: термическое воздействие. Прерывание беременности по естественным причинам. Годжо ждал её в коридоре, сидел на скамейке у кабинета, стиснув руки. На вид — спокойный, как всегда. Но внутри всё было как гудящий улей. Он боялся, что она выйдет с другим выражением. Что прозреет. Что скажет: «Ты знал». Или, хуже — «Ты сделал это». Но этого не случилось. Артон вышла спокойно. В её глазах была усталость, лёгкая горечь, но и тихое принятие. Она подошла к нему и слабо улыбнулась: — Всё хорошо. Врач сказал, что всё заживает. Причина — ванна. Так и написали. Я… просто хочу забыть всё это. Он кивнул. Молча. И встал, подставив ей плечо, чтобы она оперлась. Они пошли домой, не говоря ни слова. Только шаги по асфальту, сквозь весенний ветер, через город, где никто не знал, что между ними лежит целая бездна. Позже, уже дома, Элзи всё рассказала ему — как врач успокоил, как подтвердил версию с горячей водой. Она говорила это спокойно, как человек, который хочет поверить, что всё действительно случайно. Что ничего страшного не произошло, кроме горькой ошибки. Сатору слушал, сидя напротив, не отрывая взгляда. Он кивал. Он говорил правильные вещи. Он держал её за руку. С одной стороны — он радовался. Он добился своего. Не было больше чужого ребёнка. Не было угрозы разбить то, что он хотел построить с Элзи. Они могли начать с чистого листа. Но с другой… С другой стороны — он чувствовал, как внутри всё давит. Словно камень под сердцем. Он знал правду. Знал, что стал причиной её боли. Он отнял у неё то, чему она ещё не успела даже по-настоящему обрадоваться. Он был причиной выкидыша. Причиной, которую она больше никогда не узнает. И теперь этот грех — не в лаборатории, не в бумагах, не в диагнозе. Он был только в нём. В его душе. И он уже не знал, сможет ли когда-нибудь простить себя.

***