Часть 1

      В центре парламента есть участок. Здесь нет ни могилы, ни надгробия. Есть только розовый куст, поднимающийся к далекому небу.       Я никогда не узнаю место последнего упокоения Ви, там, под зданием. Честно говоря, я на самом деле не думаю, что таковое существует: его погребальный костер был одним из величайших, которые когда-либо видел этот мир, и я верю, что сейчас, после смерти, он повсюду, точно так же, как был при жизни. Я представляю, что его прах теперь является частью Скарлет Карсон ; я представляю, что даже сейчас он тянется к небу.       Они, конечно, восстановили парламент. Как же иначе? Это было всего лишь здание, но за ним стояла идея. Ви знал об этом, когда решил взорвать его, — я знала об этом, когда решил взорвать его, — и люди знали об этом, когда решили построить новый. Проект был завершён невероятно быстро, за несколько лет. Он уже не такой большой и величественный, но служит своей цели лучше, чем раньше. Он снова принадлежит народу, как здание, как идея. Теперь люди управляют этой страной, и они управляют ею хорошо. Наши лидеры снова избираются, и они снова прислушиваются к мнению народа. Они снова заботятся не только о гражданах этой страны, но и о гражданах всех наций. Америка снова на ногах, и отношения с ней стали лучшими за последние, возможно, триста лет. Мир наконец-то приходит в порядок, и впервые на моей памяти произошли перемены, и к лучшему.       Хотя, думаю, это не совсем так. Множество мелких перемен привели к этому грандиозному финалу, и во время этих перемен я, возможно, была счастливее, чем когда-либо. Эти перемены начались с мужчины, и не проходит и дня, чтобы я не хотела, чтобы он был рядом и видел, сколько хорошего он сделал. Что он пришел сюда посмотреть на свои розы.       Розовый куст цветет в каменном дворике, окруженный стенами того же теплого золотого цвета, что и стены Галереи теней. В каком-то смысле, он как будто вернулся домой, в привычный безопасный мир. О нем каждый день заботится один из людей, работающих в нашем новом правительстве. Повсюду есть двери, и каждое утро кто-нибудь входит в одну из них с лейкой, пластиковым стаканчиком или кофейной кружкой — однажды, несколько лет назад, в разгар ужасной засухи, трое мужчин в костюмах, пошатываясь, вошли внутрь, неся на двоих целый кулер для воды — все, что они могут принести, чтобы отдать дань уважения символу своей свободы. Розы поливают каждый день, но никогда не обрезают. Старые цветы остаются до тех пор, пока не опадут, и часто держатся до тех пор, пока их не сорвет буря. Эти розы упрямы и не желают сдаваться ни перед какими испытаниями, кроме самых тяжелых. Иногда это придает растению потрепанный вид, бурые соцветия увиваются высоко на шпалере, но, с другой стороны, ничто в жизни на самом деле не идеально. Увядшие розы напоминают всем нам о том, что, хотя красота увядает, жизнь остается прежней — пока есть кто-то, кто готов жить без красоты. Земля под кустом всегда покрыта слоем опавших лепестков, старые листья грациозно уступают место новым, ложась, чтобы питать их.       Двор по-прежнему усеян обломками, но постепенно его покрывает густой покров травы и полевых цветов. Я была бы рада оставить здесь голый камень и землю, но должна признать, что новая жизнь подошла бы Ви гораздо больше, чем вид бесплодного запустения. Он всегда любил красоту во всех ее проявлениях и боролся за жизнь, даже ценой разрушения.       Ему бы понравилось это место. Он бы улыбнулся маргариткам и колокольчикам, и я так и вижу, как он целыми днями ищет четырехлистный клевер. Но больше всего он любил розы и каждый день бы проводил час или два на каменной скамье, глядя на них с отстраненной меланхолией, которая иногда проскальзывала сквозь его маску. Он бы вспоминал Валери и Ларкхилл. Я бы вспоминала своих родителей и свое заточение, и я прижимала бы его к себе, и мы бы вместе сидели, вспоминая. Затем мы бы ушли, оставляя воспоминания вместе с розами, и вернулись бы в Галерею. Мы бы смотрели фильм, он бы заваривал чай, мы танцевали бы под остальные восемьсот сорок одну песню.       Этого не происходит и никогда не произойдет. Вместо этого я сижу на скамейке в одиночестве, как всегда Четвертого ноября за последние несколько десятилетий. Пятого ноября празднуют, и улицы заполняются людьми в его масках, людьми, которые наполняют ночь радостными криками, музыкой и фейерверками. Четвертое ноября — для меня, и я помню.       Я помню этого человека и тот год, который я провела с ним. Когда он впервые сказал мне, что мне придется остаться так надолго, это показалось мне ужасным наказанием за импульсивный добрый поступок. Оглядываясь назад, я жалею, что не пробыла там все десять. Тогда год казался таким долгим, а сейчас он кажется мучительно коротким. Он попросил меня об одном танце, и я не могу поверить, что не попросила о большем. Я помню прикосновение его перчаток к моему лицу и то, как его руки готовили для меня завтрак. Конечно, я помню его маску — как я могла забыть, если она так знаменита? — и как это лицо стало единственным, что имеет для меня значение. Больше всего я помню его голос, и я цепляюсь за него. Тот день, когда я перестану помнить этот голос, будет днем, когда я забуду его. Он был здесь, в его голосе, так, как никогда не был в своем теле. То, как он говорил, то, как колебался, то, как его слова всегда проникали мне в самую душу, то, как он прятался за ними... Вот кем был Ви. Идея. Идея, скрытая в символе.       Я ужасно по нему скучаю. Мне больно осознавать, как сильно я по нему скучаю, но, хотя переносить его потерю не стало легче, принять ее — да. С каждым днем я вижу все больше свидетельств исцеления в этой стране. Олд-Бейли также был восстановлен, и в систему вернулось истинное правосудие. Фингермэны ушли в прошлое, и ночью улицы заполнены бесстрашными людьми.       Каждую ночь, кроме этой.       Этой ночью, ночью четвертого числа, улицы будут пусты. Дома будут пусты, магазины будут пусты. Клубы будут пусты, офисы будут пусты. Этой ночью будет казаться, что вся страна собралась вокруг здания нового парламента. Они наденут маски и плащи, какие носили давным-давно, и будут стоять в молчаливом почтении, пока часы не пробьют полночь. Я обнаружила, что это до боли похоже на ту ночь. Музыка, фейерверки, толпы, срывающие маски в жесте бесстрашного неповиновения — это невыносимо, поэтому я по-своему выражаю свое почтение. Я сижу перед розами и разговариваю с ним. Я рассказываю ему обо всем хорошем, что произошло в этом году, и о плохом. Я предаюсь воспоминаниям вместе с ним. Я говорю ему, как сильно я по нему скучаю. Я говорю ему, как сильно я его люблю. У нас с ним это своего рода игра, чтобы посмотреть, как долго я смогу продержаться без слез. Я никогда не засиживаюсь за полночь, а иногда и так долго не протягиваю. Когда я больше не могу говорить, я беру розу. Это своего рода негласное правило — никогда не выносить розы со двора, и, насколько мне известно, я единственная, кто его нарушает. Мы все стольким ему обязаны, но и он обязан мне за мои слезы; я эгоистично отламываю самую сочную, самую красную, самую яркую розу, до которой могу дотянуться, и засовываю ее в карман пальто.       Затем я ухожу.       Утро пятого я провожу в Галерее. Я остаюсь единственной, кто знает об этом, и даже спустя столько времени я все еще жду, что вот-вот он выйдет из-за угла, натянет перчатки и объявит, что хочет мне что-то показать.       Но он этого никогда не делает.       И никогда не сделает.       Пятое — это праздник, но только для тех, кому знакома идея. Люди забыли человека, стоящего за этим. Они никогда по-настоящему не знали его. Для них он был надеждой, он был будущим. Он отстаивал то, за что они боялись выступать, и придавал им смелости быть мужественными. Но он всегда был только символом. Никто никогда не видел лица под маской, даже я, но с самого начала я разглядела за ней личность. Да, он наводил ужас, но он дал мне приют, когда мне некуда было идти. Он был радикалом, но готовил мне завтрак в фартуке. Он был бессмертен, но умер у меня на руках.       Он стал еще одним Гаем Фоксом, известным своими поступками и своим посланием, но не совсем человеком.       Он был самым человечным человеком, которого я когда-либо знала. Я говорю это розовому кусту, и листья трясутся, словно от смеха.