.

      У нее совершенно нет радужки. Зрачки такие большие, будто наглухо пленкой мазута затянутые, что аж рука тянется к телефону — загуглить, сколько элементов таблицы Менделеева способен одномоментно переварить среднестатистический человек.       Она стоит на автобусной остановке, исписанной всякой черно-красной ерундой, — от корявых тегов местных банд, состоящих сплошь из угашенных малолеток, подражающих Лос-Анджелесским "Бладс" на пике, до вполне мирных объявлений о продаже старенького "Бьюика". У нее самой правая рука в краске, так что акт вандализма на лицо.       Заметив полицейскую машину чуть ли не перед самым носом, она замирает, быстро вытирает руку об слишком уж короткую юбку и старается прикинуться всего лишь напуганной девчонкой, ждущей автобус в одном из самых дерьмовых районов города. Тут, между прочим, над каждым вторым домом, на проводах, — повешенные за шнурки ботинки .       Леон, честно отдавший последние семь лет жизни полиции штата Миссури, знает этот тип. Знает слишком хорошо, потому что периодически защелкивает наручники на костлявых запястьях таких девочек. Потом они сидят в участке, стыдливо глядя в пол и крепко сжимая острые коленки. Объясняют, что нет, вообще-то никогда никаких барыг не видели, никогда не торговали наркотиками, а собой — тем более.       Она может не притворяться.       Она может не отводить свои черные-черные глаза без радужки.       Леон уже все знает.       — Подбросить?       Вопрос звучит как дурацкая шутка. Сесть в машину копа, когда челюсть едет от наркоты, — на такое решится только больная дурочка. Она, может, и есть такая.       Потому что ведь садится.       Ее зовут Ада, и она говорит, что все легально. Ее состояние и ее возраст. Он даже может проверить документы. А, нет, черт, она забыла их у подружки, от которой как раз уезжала. Припозднилась, опоздала на автобус, но понадеялась, что еще парочка все-таки проедет.       Она говорит:       — Я понимаю, как это выглядит, сэр, но, честное слово, все было именно так, как я рассказала.       Она говорит:       — Вы можете выдать мне предписание, и я обязательно завтра загляну в участок с документами.       Говорит:       — Правда-правда.              Ее зовут Ада, и это совершенно не в стиле Леона, но он впервые использует заднее сидение полицейской машины не по назначению. Луис Сера, старый приятель и коллега, явно одобрил бы. Проблема заключается в том, что все одобренные им вещи априори конченые.       Например, в бардачке, отвоеванном у Леона после многих совместных ночей в патруле, он хранит не документы, а презервативы. И в таком количестве, которое ему — не в обиду, Луис, — никогда не использовать.       И все же — возрадуйся, Сатана, в твоем полку грешников прибыло, — с этого все и началось.       Бардачок пригодился. Вернее, его содержимое.       Может, дело в его, Леона, недавнем разводе, вытащившем из него всю душу (малышка Грэм, как и говорил несколько лет назад ее папаша-сенатор, оказалась ему не по карману). Может, дело в том, что Ада, несмотря на свою неблаговидную ложь, все-таки не похожа на сбежавшую из рехаба пациентку.       Ну, звезды так сошлись. Ретроградный Меркурии. Или-в-какую-еще-поебистику-люди-верят.       И она, судорожно хватая ртом воздух, умудряется ляпнуть:       — Мой бывший тоже был копом. У вас у всех пунктик на дам в беде, да?              Леон никогда не взял бы номер у девушки, которая говорит о бывшем не просто после секса, а того хуже — во время.       Ада бы никогда не дала номер копу, который... да любому копу. Но этот такой прилизанный, чистенький, аж жуть. Грех не попортить. И даром что ей только-только двадцать стукнуло, а ему, кажется, около тридцати. Все равно на щенка похож. На большую такую добрую собаку, которую сколько угодно за ухом чеши, приговаривая при этом псина блохастая, я тебя в ближайшую закусочную на котлеты сдам, — не укусит.       Он подписывает ее в контактах по имени.       Она подписывает: "знакомый коп на случай, если повяжут".       Не было у нее никакого бойфренда-копа. Если не считать того, который пытался растлить ее несколько лет назад, когда она еще верила в людей и носила форму частной гимназии где-то в Вирджинии. Она тогда до ужаса испугалась и взяла за правило: кому-то верить — себе дороже.       Черт знает, зачем вообще ляпнула. Как будто уязвить хотела.       Луис с утра сияет какой-то гаденькой веселостью. Как лазером из фильма о пришельцах, палит ею дотла во все стороны.       — Привет, Клэр! — кричит он лейтенанту Редфилд через всю комнату. — Как братец? Уже дожрал труп дежурного, который недостаточно быстро отвечает на вызовы?       Клэр Редфилд, младшая сестра начальника станции, медленно поднимает в воздух средний палец. С первого дня на службе у нее с Луисом установились особые отношения. Примерно такие, которые устанавливаются между паразитом и его носителем, осведомленном о неприятном соседстве и каждый день покупающем новое средство от глистов в надежде, что вот теперь-то точно поможет.       — Прекрасно выглядишь, кстати. Не знаю, в кого пошла ты, а в кого — Крис, но передай родителю мою искреннюю благодарность. Ты — настоящее сокровище.       Луис бодро двигается к столу, соседнему от Леона, и по дороге успевает как бы невзначай испортить настроение еще паре-тройке человек.       Леон думает, что на него запаса гадостей не хватит. К моменту, когда Луис переживет этот эпизод словесной диареи и усадит задницу на соседнее место, все колкости иссякнут.       Но Луис садится, громко скрипнув стулом, и толкает Леона кулаком в плечо.       — Не благодари за оставленные презервативы.       — Прости, что? Редфилд тебя все-таки отпиздил и контузил?       Луис придвигается чуть ближе.       — Леон, дружище, как, по-твоему, я веду счет победам? Конечно же, путем подсчета остатка. Число не сошлось, и это можно объяснить либо моим лунатизмом, что маловероятно, либо тем фактом, что ты наконец-то оставил свой послеразводный целибат. Поздравляю, добро пожаловать обратно в нормальную жизнь!       Луис. Вот чьим родителям нужно передавать искреннюю благодарность. Или соболезнования.       Леон встречает Аду снова примерно через пару недель. На том же месте и практически в то же самое время, что и в первый раз. Что она тут забыла — не ясно, но он едва не проезжает мимо, думая о том, как сегодня днем поставил последнюю подпись на бумагах о разводе.       Никаких претензий.       Никаких возражений.       Подпись-расшифровка-сегодняшняя-дата.       Вот так заканчиваются милые истории, в которых встречаешь улыбчивую дочку действующего сенатора в местном парке. Разумеется, как ей и положено, она сидела на траве с книгой в руках. С учебником по антропологии. В конце концов, Гарвард сам себя не закончит, а дражайший папаша, если дитя не обзаведется дипломом, сойдет с ума.       Она была в родном городке на летних каникулах, а он как раз в этот день получил свой полицейский значок.       Так вышло, что вскоре Гарвард ушел на второй план, а Эшли, сделав ручкой папаше, который находился в полуприпадочном состоянии, переехала в Миссури.       Сказка и только.       Золотая девочка, сошедшаяся с неровней по всем канонам голливудских романтических комедий. "Красотка" наоборот. Ну, как еще могло закончиться?       Папаша так радовался, когда по первому зову приехал помогать дочурке собирать вещи. Светился. Мол, ну я же говорил.       Он плавно жмет на тормоза. У Ады опять не видно радужки. Ни миллиметра.       Какой чудесный повод побыть ебаным животным.       О ней ничего нет в полицейских базах. Выходит, ее никогда не задерживали, никаких штрафов ей не выписывали и уж тем более — не выдвигали обвинений.       Он листает список всех женщин, которых зовут Ада, и, к своему удивлению, находит даже парочку мужчин. По крайней мере, так сказано в графе "пол".       Луис, заглянув Леону через плечо, не удерживается от поганой шутейки.       — Ты настолько безнадежен, что ищешь подружку в базах? Имей в виду, на свиданку с некоторыми из них получится сходить только лет через десять, а если там несколько пожизненных, то придется подождать второго пришествия.       Луис. Луис — идиот. Но самое отвратительное в том, что частично он все-таки угадал.              Непроглядный мрак ее полуприкрытых глаз не говорит ни о чем хорошем.       Она стремительно теряет в весе, и это чувствуется сразу. Чувствуется по тому, как заострились бедренные косточки. Почти птичьи, до жалкого хрупкие, натягивают сухую кожу, которая, кажется, вот-вот треснет и разойдется в точке наибольшего давления.       У Ады нет татуировок. Только пара маленьких родинок под ребрами, как будто кто-то наугад стряхнул мокрую от краски кисть. Выходит, если с ней что-то случится, если документов при ней не будет (а их наверняка не будет), то опознание займет уйму времени. Надо будет сверять стоматологические записи, а это — тот процесс, которым в моргах занимаются с перерывами на перекуры, кофе и более срочные случаи (при явных следах насилия или, упаси, Господи, при запросе федералов).       Ада лениво путается в одежде, пытаясь натянуть ее обратно на себя в условиях ограниченного пространства, и вряд ли вообще думает о чем-то подобном.       Леон бы, наверное, тоже не думал, если бы чертов стаж в полиции.       (может, не стоит судить Луиса так строго за почти полную профнепригодность, — он просто хочет спать спокойно).       — Не хочешь как-нибудь встретиться в нормальном месте? — предлагает Леон, и ему, точно мгновенная карма, прилетает в бок острый локоть.       Разумеется, Ада делает вид, что это чистая случайность. Рука соскользнула. Места мало. Такие дела.       Он понимает — это и был ответ.       У Ады в жизни все гораздо лучше, чем может показаться.       Да, каждую неделю она забирает свой товар у барыги на отшибе, но все же знают — женщины любят шоппинг. А это и есть шоппинг. Просто очень своеобразный. В отличие от нее самой, прозаичной и начисто лишенной какого-либо трагизма.       Два года в Стэнфорде, а потом — полное разочарование вкупе с обыкновенной попыткой узнать мир получше. Кто ж виноват, что она плохо сформулировала желание, и мир, толком не расслышав, в ответ показал ей средний палец свою изнанку.       В последнее время к шоппингу прибавился и коп.       Совершенно не к месту.       Луис нудит с самого утра.       Примерно с того момента, как его выдрочил Крис Редфилд. За опоздания, за безалаберность, за поганую документацию, и в этом нет ничего необычного, но ситуация неожиданно усугубилась тем, что часом ранее и самого Редфилда выдрочили, причем не абы кто, а нагрянувшие с визитом агенты из управления по борьбе с наркотиками.       — Чтоб ты понимал, — сетует Луис, — сначала его выебали за рост преступлений, связанных с оборотом наркотиков, а потом он решил отыграться на мне.       — Луис, он бы и без УБН тебя уничтожил.       — Вранье.       — Ты за месяц ни одного отчета вовремя не подал.       — Тоже вранье.       — Неделю назад ты не пришел на дежурство из-за похмелья.       — Ладно, в этом есть доля правды.       А я вот вообще сплю с потенциальной целью УБН.       Когда приходит приказ о совместной операции с УБН, Редфилд светится радостью. При его поразительном внешнем сходстве с гризли эта радость не выглядит как что-то хорошее. Он собирает всех на брифинг и бодренько сообщает, что эта операция, рейд по домам в особенно хуевых районах, — прекрасная возможность показать УБН, что копы тоже не даром свой хлеб едят.       — Быстренько вломимся к дилерам, положим мордами в пол, повяжем, протоколы оформим, в участок отвезем.       Это мало походит на реальный брифинг. Крис даже карту районов, попадающих под рейд, не удосужился вывести на слайды, а в самом начале назвал начальника местной ячейки УБН — самодовольным мудилой, ой, то есть мистером Вескером. Теперь же он с восторгом описывает то, сколько наград можно срубить, почти ничего не делая.       — Вы к этим ребятам и так иногда наведываетесь по вызовам соседей, но они успевают сбросить все дерьмо в сортир, — продолжает он. — Тут с вами будет наркоконтроль, а значит — право ломать двери и не ждать, пока уебок отправит свою статью в канализацию.       Луис дремлет на соседнем от Леона стуле. Ему вот это все — как байки из мира людей, которые заняты охотой на единорогов.       Ада снова на остановке. Несмотря на зыбкий влажный туман и мерзко моросящий дождь, она не выглядит замерзшей. Она упирается острыми лопатками в толстое стекло, исписанное с двух сторон, и неспешно закуривает.       Леон, как обычно (уже обычно), останавливает машину, но вместо того, чтобы открыть пассажирскую дверь и ждать, пока соизволит, сам выходит наружу. Ада не поднимает головы. Олицетворение непоколебимой отстраненности. Картина самого прямолинейного и искреннего мне похуй. Вот настолько, что даже говорить ничего не хочется.       — Весь район послезавтра накроет управление по борьбе с наркотиками. Начнут в десять вечера.       Плохо подожженная сигарета тухнет, Ада несколько раз щелкает зажигалкой, но безрезультатно. Только тогда она поднимает лицо, бледное и осунувшееся, к Леону.       На самом деле, в нем правда что-то есть. Не только наркотики. Они поверх, как грязная пленка, но если ее стереть — под ней найдется нечто большее. Что именно — Леон понятия не имеет. И очень хочет знать.       — Я к тому, что тебе не стоит попадаться, — продолжает Леон, пристально наблюдая за вялыми попытками поджечь сигарету. — Повяжут в доме какого-нибудь барыги — предупреждением не отделаешься.       Ада хмыкает.       Страшные байки из мира людей, которые правда думают, что вселенная станет чище, если размахивать метлой направо и налево.              — И ты решил рассказать мне, чтобы... чтобы что? Спасти?       — Вроде того, Ада, вроде того.       И он набрасывает на нее форменную куртку, и Ада немного сгибается под этим весом, и все это лишь напоминает сценку из очень плохого кино о безнадежных торчках.       Оказывается, ее радужка сама по себе почти такая же черная, как и зрачок.       Хитрый прищур азиатской полукровки — вовсе не то, чему следует уделять так много внимания, но Ада машет в знак приветствия, и игнорировать уже не получится.       Сидя на траве в местном парке с кучей книг, она не выглядит совершенно здоровой, но подвижки определенно есть — коленки, выглядывающие из-под юбки, не грозятся воткнуться в землю на несколько сантиметров вглубь, а запястья, хоть и по-прежнему худые, не вызывают ассоциаций с голой обглоданной костью.       Она заправляет короткие пряди за ухо, открывая лицо последнему сентябрьскому солнцу, и второй рукой продолжает махать.       Это странно, как-то неловко, и Леон спешит подойти ближе, чтобы остановить эту нелепую сценку узнавания. В самой по себе сценке нет ничего плохого. Если, конечно, не знать предыстории.       — Ничего нелегального, — говорит она и протягивает ему какую-то пластиковую карточку. — Можешь удостовериться.       Карточка оказывается студенческим айди с эмблемой Стэнфорда.       Ада Вонг, двадцать два года.       Что ж, выходит, что тогда и правда все было по закону. По крайней мере, ее возраст.       Леон отдает карточку обратно.       Неожиданно, захлопнув толстую книгу, Ада говорит:       — Не хочешь куда-нибудь сходить? Ну, в какое-нибудь нормальное место.       — Типа библиотеки? Или куда там еще любят ходить студенты "Лиги Плюща"?       — Стэнфорд не входит в "Лигу Плюща". Училась бы в Принстоне — позвала бы в библиотеку на безудержную тусовку кружка прикладной математики. А так — обойдемся чем-нибудь менее интеллектуальным.       И Ада смеется. И Леон, подавая ей руку и помогая подняться, верит, что она по-прежнему может быть кем угодно.       Кем захочет.