Мэгги

— Знаешь, это сложно. Работать в том доме. Он бросил на нее быстрый взгляд. В основном смотрел ей под юбку. Она ловила каждый — напряжение, испарину, выступившую у него на лбу. Он глухо рассмеялся, и она приложилась спиной к дереву. Почувствовала, как кожа прикасается к коре, как к ней прижимается платье. Затянулась. Он наклонился, ладонью прикрывая ее сигарету от порыва ветра. Смотрел на ее колени. Выше колен. Она видела его сверху вниз. — Что сложного? Стричь розы, выносить подгузники. Я бы все отдал за такую работу, но мужчинам ее не дают. Знаешь, как я горбачусь ради воды и хлеба? — он вытянул свои руки: в мозолях, с грязью под ногтями. Поднял голову. Она выдохнула дым в его лицо. Он закашлялся, схватился за дерево. Почти коснулся ее локтя. Она смеялась. — Ты что, больная, Мэг? Что это, к черту, было? — Мне неинтересно смотреть на твои руки. Ты не поймешь. — Не пойму? Вот как? Она приложилась к сигарете, он вырвал ее из ее рук. Растоптал каблуком. — Неотесанный грубиян, — она еще смеялась. — Мелкая истеричка, — он взялся за дерево повыше ее плеча. Смотрел ей в глаза. — Ты здесь не для бесед, куколка. И дешевыми трюками меня не обманешь. Мэг улыбнулась. Протянула руку. — Деньги вперед. — Деньги? Ты что, свихнулась? Она снова рассмеялась. Он немного прошел назад. Облизнул губы. — Без фокусов, Мэгги. Ты меня злишь. — Ты мне надоел. Хватит мне заниматься благотворительностью. Мэг опустила голову. Волосы упали ей на плечо и закрыли лоб. Она развела их руками, спрятав за уши. Красная помада выходила за контур губ, смазалась в середине. У нее были голубые глаза, рыжие волосы, сейчас в них играл свет. «Закат опустился на наши головы», — она прикусила щеку, чтобы сдержать слезы. Резко. «Мне не хочется плакать. Я не заплачу». «Какая глупость». — Продолжишь в том же темпе, и мы поссоримся, — он поднял ее подбородок, просунув под него пальцы. Встретился с ней взглядом. — Мы же не будем ссориться, Мэгги? Она покачала головой. Держала вид, взгляд. — Нет, не будем. — Я куплю тебе новую помаду. Или чулки. Да? Когда появятся деньги. Она кивнула. Почувствовала, как пропал голос. Скинула его руку, отошла от дерева. Он пошел за ней. — Мэгги, куда ты? Куда ты идешь? — В машину. Не хочу быть здесь. — Как скажешь, милая, — подбежал к ней. — Что, не нравится трение соловья? Он смеялся. За их спинами шелестел ветер. Она смотрела на небо, когда он в нее вошел. В небо. На птиц, улетающие облака. Подняла голову, чтобы не видеть его запыханного, осунувшегося лица. Не слышать его хриплых вздохов. «Возможно, еще станет лучше». Когда ты доломаешь свою жизнь до конца, — ответил ей ее голос. Ее. И она всматривалась в небо. И летели грачи. И можно было слышать трель соловья, если приноровить уши. Она ни разу не видела соловья. И не думала, что он здесь есть. Но если вслушаться — можно услышать все, что захочешь. То, что нужно. Необходимо. Предначертано. Мелодию судьбы. И она слушала, и слышала, и внимала. И соловей пел в ее мыслях, хотя Мэг не знала, как он должен петь, но знала, что может представить. Он кончил рядом с ней с глухим вздохом. Она плакала. ***Они ехали в тишине. На нем плохо сидела ткань повыше локтя, были расстегнуты манжеты рубашки. Она сидела, наспех одетая его руками. Смотрела в окно на переднем сиденье. Машина в сумерках, свет от фар на дороге. — Знаешь, ты могла бы быть участливее в постели. Мэг показалось, что у нее трясутся плечи, она оперлась рукой о рамку. — Правда... Я ж не с бревном время провожу. Она хотела посмотреть на него холодным взглядом, сказать, что подумала бы, если бы была «постель», но она молчала. — Как знаешь. Он повернул рычажок. С щелчком, в машине заиграло радио. Король, «Judy». Она видела, что у нее трясутся коленки, и сильней вжалась в раму, опершись двумя пальцами о стекло.