*

      «Эта война бесполезна», — под звук взрыва снаряда в нескольких футах от истоптанных ботинок, под восходящее калифорнийское солнце, рвущееся в спальню сквозь окна, я просыпался под один и тот же сон с одной и той же мыслью. Нет смысла. Есть цель — нет смысла. Я был циничен и строг, называя нас смертниками, но эти качества и спасли мой засвистевший после жестокой облавы и потери всего отряда чердак. Я знал, что рано или поздно сдохнуть придётся каждому. Со всей горячечной, патриотичной отдачей очередь выстроилась сразу. Осуществление приговора было делом времени. Прощальные письма, где красной нитью вилось одно, — любовь, — были составлены в первый же день прилёта в Афганистан. Некоторые начали их ещё на воздушном пути.       — Для военного, сержант, ты слишком плохо отзываешься об армии, — сказал мне однажды Ахмед. Ещё до того, как ему пришлось тащить меня на своём измождённом горбу проклятые три недели.       — Даже для переводчика, ты слишком много пиздишь.       По факту, пиздел он не много, но всегда — точно в цель. С автоматом он управлялся так же хорошо, как со словами. Именно мои цинизм и практичное отношение к жизни не позволили гнильным червям изуродовать чистую и безразмерную благодарность к этому лысому афганскому ангелу, мать его, хранителю. Мне было похуй на мотивы — деньги, визы, переезд и медали: каждый из нас шёл на войну со своими задачами. *       Контракт истёк три недели назад, и за двадцать один день я успел понять, зачем, чёрт возьми, всё это было мне. Заколпачивал бы свои лёгкие бабки в автомастерской — мелкий бизнес же построить с корешами успели. Но я выбрал государство, чей болт легко ложился на ребят в форме — как сахара в чай насыпать. Но дело не в США и не в ебаных чинушах, хоть они упрямо засели в моей голове и лезут совершенно не вовремя.       — Па, помоги мне настроить радиосигнал. Он почему-то сбился. Я ничего не делал, честно, — малыш Майки тычет мне в руки красный рендж ровер с разболтавшейся антенной, и я поднимаю тёмные очки, чтобы рассмотреть причину проблемы в пластмассовой тачке.       — Они вот-вот приедут, Джон, мне бы пригодилась пара твоих рук, — Кэролайн смотрит с лёгким упрёком, расставляя тарелки по уличному столу. Красное закатное солнце так ласково льнёт к веснушкам на её плечах, перечерченных тесёмками блузки.       — Пап! Смотри, какая я красивая! — Ив беспечно кружится по газону в своём новом клетчатом сарафане, а мой мозг прощёлкивает варианты, через сколько секунд она свалится с ног и следы зелёного сока травы навсегда впитаются в ткань. Слёз-то будет, зато вот она, жизнь — на ладони.       — Ага, — отвечаю всем и поднимаюсь с раскладного стула, почёсывая висок. — Придётся разобрать его, Майк. Провода скорее всего разъединились вот здесь. Видишь?       — Джон, принеси алкоголь. Майкл, оставь его, прошу. Разберётесь с игрушкой позже.       Мне приходится увлечь Кэролайн в объятия: уж слишком она в напряжении. Поцеловать в рыжую макушку с ненавистным ей фырчащим звуком, от которого она кривится, но почему-то всегда смеётся, как девчонка, напоминая день нашей первой встречи.       Я никогда не был сентиментальным. Но с Ахмедом мы виделись два с половиной года назад: меня отправляли в отпускные. А после отпускных ожидало ещё два года контракта по горячим точкам — шанс встретиться снова всегда фифти-фифти.       То ли возраст даёт о себе знать, то ли момент ностальгии — я крепко обнимаю его, как родного брата, и он хлопает меня по спине в ответ. Молча, без лишней болтовни: когда дело касается чувств, мы оба как в рот воды набираем. Но куда там словам человеческим до истинного отношения. Такое им передать не удастся, сколько милых любезностей в уши ни лей.       Я смотрел на то, как Басира с Кэролайн и детьми бегают по заднему двору нашего дома, как Ахмед переворачивает мясо на гриле, и видел, что его взгляд цепляется за семью так же, как мой.       — Ты верил? — я поднёс ему блюдо, чтобы было, куда выкладывать прожаренные стейки.       — В то, что мы с тобой выживем? — спросил он, как ни в чём не бывало. Его голос всегда поражал спокойствием, даже в моменты, когда впору от злости орать что есть мочи. Он повёл плечом. — Я думал, это понятно.       — Об этом я бы не стал спрашивать, — я усмехнулся. Мой настоящий вопрос перестал быть актуальным в ту же секунду. Ответ на него был бы аналогичным. Надо же, как легко объясняется. Но всё-таки уточнил: — В то, что сможете выбраться из того дерьма. Переехать. Найти работу. Ну, знаешь.       — Я думал, это понятно, — повторил он и улыбнулся. Так же, как тогда, в Баграме: с усталой, но тёплой надеждой.       — Хитрый ты пёс, — я цокнул языком и закурил, выпуская клуб дыма в сумерки безоблачного неба. — Хакнул эту гребучую систему раньше, чем она тебя.       — Да, сэр.       Одно его присутствие здесь, рядом, придавало столько сил, что я чувствовал себя марвеловским героем. Я точно знал, что его тоже радуют наши редкие встречи. Они напоминают о силе человечности.       И ценности той самой любви, о которой мы, служаки, пишем каждый раз, отправляясь на миссию. Новый вид которой обязательно рождается на поле боя. О той любви человека к человеку, которая заставляет идти вперёд, даже когда ноги превращаются в кровавое месиво, а глотка сутки не встречала ни крышки воды. О любви, ради которой рискуют. А рискнув и победив, наслаждаются возможностью целовать свою женщину по утрам и возить в школу ребёнка.       И о той, которая однажды в одной из утопий закончит разом все войны.       Я своё оружие складываю. Личную задачу собственного выбора службы закрыл под фейерверки. Она была до жути простой, а я — попросту юным и глупым. Времени осознать понадобилось много до боли.       Я увидел, что именно должно ценить в этом мире: людей.