Часть 1

Вроде бы всё получилось так, как хотел Сергей: они попали в восемьдесят шестой год, предотвратили аварию на ЧАЭС, совершив диверсию, и вернулись в две тысячи тринадцатый. И оказались в каком-то поле, похожем на то, где подкастер пытался выпилиться, но не успел. Голова у обоих слегка идёт кругом. Всё-таки перемещаться во времени — это не зубы чистить. Вершинина и Костенко секундами ранее преследовались сотрудниками КГБ — пришлось убегать. Спасибо злосчастной машине времени (которая, предположительно, всё ещё лежит на дне бассейна, куда они упали) за то, что вовремя отправила их в своё время. Припять не изменилась: всё та же тусклая трава, всё то же отчуждённое небо. Никаких зданий не видно, потому что они находятся возле леса. Возможно, недалеко от станции. Но какая разница, если они… НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛИ. Внутри Полины клокочет злость вперемешку с нарастающей паникой. Из лёгких как будто выбивают весь воздух, а тело, судя по внезапной сухости во рту, лишают влаги. — Почему ничего не изменилось? — сипло спрашивает Вершинина, одаривая Костенко остекленевшим взглядом. Только вот он не знает ответа. Этот вопрос его самого вгоняет в состояние непонимания и некой обречённости. В животе тугим узлом скручивается осознание, что он облажался. Они облажались. — Я не знаю. — сухо отвечает Сергей, отводя глаза, такие же остекленевшие. Он курит крайне редко, сейчас именно тот случай, когда хочется выкурить не одну сигарету — целую пачку. А ещё можно набухаться в каком-нибудь баре. А ещё лучше… Застрелиться. — Ты… — цедит сквозь зубы Полина и вдруг орёт так громко, что у самой уши закладывает: — Ты, блять, сказал, что мы их вернём! Сергей смотрит на неё удивлённо: её глаза полны безумия и бешенства, она выглядит так, будто сейчас набросится на него и разорвёт на ошмётки. И Костенко уверен в своих предположениях на сто один процент. В принципе, есть, за что. Вершинина как-то слишком быстро подлетает к не ожидавшему этого Сергею и впивается пальцами ему в плечи, впериваясь своим взглядом в его. — Ты сказал, что мы их вернём! — с надрывом выкрикивает ему в лицо Полина, чеканя каждое слово. Она чувствует дичайшее желание выцарапать Костенко глаза, да и в целом — превратить его лицо в кровавое месиво. Сука, он затирал ей, что, когда она отдаст ему проклятый прибор для перемещений, он предотвратит аварию. Прибор, конечно, она ему не отдала, но они всё-таки переместились. НО В ИТОГЕ НИЧЕГО НЕ ПОМЕНЯЛОСЬ… Они и Припять к жизни не вернули, и союз, судя по всему, не сохранился. Но это неважно, потому что… Они не вернули ребят к жизни. Выходит так, что в их погибели нет никакого смысла. У Полины слёзы готовы литься градом из покрасневших глаз, но она держится. Костенко, обиженный, озлобленный и желающий мстить, не должен увидеть её слабину. Тогда он сделает ещё больнее. Сергей, будучи нетактильным, слегка раздражён таким наглым вторжением в личное пространство. Именно поэтому он хватает Полину за тонкие запястья, отрывая её руки от своих плеч. — Успокойся. — сухо приказывает ей Костенко, глядя на неё с холодом. Успокоиться? Он, блять, ей говорит успокоиться? А когда его посадили в тюрьму, он тоже был спокоен? Он тоже не был зол и расстроен и не хотел её убить? Полина не может больше сдерживаться. Какой-то внутренний барьер стремительно рвётся и ломается, и все чувства и эмоции уже на грани выхода. Вершинина, пользуясь тем, что Костенко держит её не очень сильно, выдёргивает свои руки из захвата его пальцев и толкает его в плечи так, что он если не упал, то точно отошёл на несколько шагов, с трудом удержав равновесие. Полина не имеет понятия, откуда у неё появилась такая «нечеловеческая» сила. Возможно, этому послужило её эмоциональное состояние. Однако Полина не набрасывается на него с кулаками, как изначально предполагает Сергей, готовый защищаться. Происходит то, чего он настолько не ожидает, что даже ахреневает и не может поверить своим глазам: Вершинина начинает рыдать как ребёнок. Горько, отчаянно, истерично. Сначала она отворачивается от него, прикрывая лицо ладонями, а затем плюхается на траву и, прижимая к себе колени, начинает реветь, судорожно всхлипывая и трясясь. Костенко в шоке. В восемьдесят шестом году, когда они оказались в бассейне, Полина проявила настоящую наглость и смелость, решив ударить Сергея в живот. Но он-то не пальцем деланный — сразу среагировал, руки ей за спину заломил, к стене прижал. Потом, сидя у него дома, умудрилась нож спереть. А Костенко-то моментально обнаружил пропажу. Интересно, в то мгновение Вершинина понимала, что играет с огнём? Что он мог пристрелить её на месте? Конечно, она это прекрасно знала и всё равно делала то, что хотела. Это смелость вперемешку с подростковой глупостью и… отчаянием. Но сейчас перед Сергеем не та бесстрашная девчонка, которая своими же руками взорвала трубу на ЧАЭС; перед ним сидит девочка, которая для своего столь юного возраста пережила слишком много всего и очень устала. Только бы она не сошла с ума… Полина, переполненная горечью до самых кончиков волос, заваливается на бок и плачет ещё сильнее. Кажется, её всхлипы могли бы быть слышны в любой точке города. Но здесь только она, Костенко и пятеро убитых подростков. А возможно, что даже шестеро. Первые пять убиты физически, а шестая — морально. И, наверное, это намного хуже, потому что когда твоё бездыханное тело лежит на грязном полу в здании КГБ, тебе плевать на всё: и на грязь, и на радиацию, и на свою слишком раннюю смерть. А убитые морально видят, как гибнут их близкие, и это гораздо хуже: они живут с этими воспоминаниями всю жизнь и медленно умирают изнутри от переполняющей боли. За день до аварии им «счастливится» знакомиться. Сергей (тогда их имена были друг другу неизвестны) угощает Полину прохладным квасом, они ведут достаточно приятную беседу, которая, правда, в итоге заходит немного не в то русло. И в тот момент Полина даже представить себе не могла, что она будет лежать перед ним на траве в мёртвой Припяти и рыдать. Когда ты делаешь это перед своим врагом номер один — это так унизительно… — Полина, успокойся. — говорит ей Костенко, прекрасно зная, что его слова здесь бесполезны. Сергею всегда казалось, что страдания Вершининой принесут ему долгожданный триумф, удовлетворят, и она наконец-то поймёт, насколько хуёво ему было последние двадцать семь лет. Но тогда почему при виде неё у него на душе скребут кошки? Почему что-то внутри него шепчет о том, какой он дурак, мудак, козёл и так далее? Почему ему вдруг стало противно от самого себя? Почему впервые за эти долгие годы он почувствовал, что всё это время делал что-то не так? — Полина… — уже более мягко зовёт её Костенко, приседая на корточки за её спиной. Вершинина лежит в позе эмбриона, её спутанные золотистые волосы закрывают лицо. Сергей поджимает губы. — Полина, вставай, нам нужно вернуться в Москву. — говорит он, следя за чужой реакцией. Первую минуту ничего не происходит, слышатся лишь непрекращающиеся всхлипы, которые Полина даже не пытается сдержать. Или не может. — Оставь меня здесь. — дрожащим голосом выдаёт Вершинина, даже не шевелясь. Сергей удивляется. Более того, он вдруг думает, что это всё — просто дурной сон. Либо же очень реалистичная галлюцинация. Вот только это реальность. После удивления наступает самая натуральная злость. Костенко сомневается в здравом рассудке Вершининой. Она серьёзно думает, что он оставит её, безбашеную малолетку, здесь, в этом радиоактивном лесу мёртвого города? Это ж где она так головой стукнулась-то? Полина, погружённая в свою истерику, на мгновение успокаивается, потому что чужие сильные руки поднимают её за плечи и усаживают. Сергей внимательно рассматривает её заплаканное лицо: красные глаза, полные боли, припухший нос и покусанные губы. Костенко замечает, что Вершинина успокоилась. Однако он даже не успевает обрадоваться, как её вновь захлёстывает волна нового истеричного плача. Сергей может манипулировать, бить, пытать, убивать, допрашивать. Но мастером утешений он не был никогда. Он не придумывает ничего лучше, кроме как взять Полину за щёки и поцеловать. Просто прижаться к её влажным губам. Это действует. Глаза Вершининой в недоумении раскрываются. Костенко сам от себя такого не ожидал. На самом деле он давно хотел узнать, каково это — целовать Полину Вершинину. Но он прятал эти противоречивые мысли глубоко в сознании. Как можно хотеть целовать своего врага? Сергею нравится. Он пристально глядит Полине в глаза, не отрываясь от её губ, а затем проводит по ним языком, чувствуя солоноватый вкус. Вкус её слёз. Вкус её боли и его возмездия. Вкус её горя и его триумфа. Вкус их поражения. Его язык протисывается промеж её губ, заставляет разомкнуть зубы. А затем плавно проникает в её рот. Костенко вмиг берёт контроль над ситуацией, начиная жадно целовать Полину. Напирает он довольно сильно, и, к сожалению, его сейчас не особо заботит, что он может её напугать. Сергеевы пальцы зарываются в мягкие волосы на чужом затылке, нежно перебирая. Сергей теснее прижимается к Полининым губам, будто намереваясь слиться с их обладательницей воедино. Полина, в свою очередь, не сопротивляется — рот послушно открывает, позволяя Костенко целовать глубже и страстнее. Почему она позволяет такое человеку, заманившему её в Чернобыль и хладнокровно убившему её друзей, которые, по факту, вообще не были виноваты в его сломанной жизни? Это всё сделала Полина, и расплачиваться она должна не жизнями ребят и даже не родительскими восьмью лямами — самой собой. Сергей отстранился так же быстро, как и поцеловал её. Приоткрытые от тяжёлого дыхания губы, растерянный взгляд тёмно-зелёных глаз, смущённо-красные щёки — всё это заставляло Костенко хотеть большего. Хотеть её. У Полины сердце делает кульбит, когда губы Костенко начинают покрывать её щёки настойчивыми поцелуями. Такими, которые заставляют задыхаться от переполняющих чувств. Вершинина даже хватает чужие запястья, чтобы хоть капельку взять контроль над ситуацией. Сергею крышу рвёт от опьяняющего вкуса её слёз. Слёзы эти, правда, уже немного подсохли на розоватой коже, но ему это ничуть не мешало. Костенко заправляет за ухо золотистую прядь и касается стройной талии, прижимая Полину теснее к себе. Она легонько хватается за его крепкие плечи и просто позволяет ему себя целовать. Почему это больше не кажется таким неправильным? Костенко трудно сдерживаться. Он отстраняется от её лица и опускается к шее, обдавая горячим дыханием. Затем он припадает губами к нежной коже, и сверху слышится плохо подавленный стон. Он вызывает у Сергея игривую ухмылку. Полина принимает его ласки и не понимает, нравятся они ей или отвращают её. Костенко целует её уж очень жарко, мокро, настойчиво, плотно-плотно прижимаясь губами к её шее. Но почему он это делает? Он ведь ненавидит её. Тогда зачем? Зачем он её целует? Не потому ли, что успокоить хочет? И это после всего, что они друг другу сделали? Её глаза устремлены в грязно-серое безоблачное небо. Вершинина прикусывает губу от до отвращения приятных ощущений. Скажи ей кто-то несколькими часами ранее, что она будет сидеть в чернобыльском поле и целоваться с Сергеем Костенко, этот безумец схлопотал бы в лоб последний патрон из её револьвера. — Ч-что ты делаешь? — запоздало спрашивает Полина, тяжело сглатывая. Костенко замирает возле места под её челюстью, жарко выдыхая. Это он должен спрашивать, что она делает с ним. Почему у него крышу рвало каждый раз, когда он думал о ней? Сергей отстраняется от Полины и смотрит в её глаза цвета густого леса. Прежняя боль теперь сменилась смущением и в то же время апатией. Костенко не нравится. Он вновь касается её губ своими, нежно их облизывая и покусывая. Накрывает Полинины щёки ладонями, но не удерживает — даёт понять, что если ей не понравится, то она может в любой момент это прекратить. И почему тебя сейчас начали заботить её чувства? Но Полина, к удивлению и радости Сергея, не предпринимает попыток к сопротивлению. Он отстраняется от её губ. Они дышат тяжело, но Костенко это делает несколько агрессивно, выдыхая сквозь плотно сжатые зубы Вершининой в рот. Он так пытается справиться с желанием поцеловать её ещё раз. Ему чертовски мало. — Нам нужно вернуться в Москву. — сообщает Костенко, заглядывая в блестящие глаза напротив. Полина отводит стеклянный взгляд в сторону. Что она будет делать по приезде в Москву? Что скажет родителям по поводу украденных миллионов? Как посмотрит в глаза родителям друзей? Она об этом думает, и у неё живот скручивается в тугой узел, всю её накрывает чувство вины. Но слёз нет. Она уже всё выплакала. Сил уже нет. В Сергеевом джипе тепло, а ещё приятно пахнет хвоей. Этот запах забирается в ноздри, наполняет лёгкие и дарит лёгкое успокоение. Полина этому рада, только вот… А заслужила ли она этого? — Пристегнись. — Сергей просит, а не приказывает. Удивительно. Вершинина послушно выполняет его просьбу. Возможно, она бы поязвила, если бы не была такой усталой. Сергей смотрит на часы. Четверть девятого. Они уже два часа в пути, и впервые за это время он решает взглянуть на свою попутчицу. Полина смотрит в окно, отвернув голову. Волосы полностью закрывают её лицо. Но Костенко знает: она думает. И ему необязательно быть телепатом, чтобы узнать, о чём. Например, что она скажет родителям про украденные деньги? Однако волноваться ей по этому не стоит: он ей всё возместит. Так они проезжают ещё часа полтора. Полину уже начинает подрубать. Им осталось ехать, по меньшей мере, часов десять. У неё достаточно времени на сон. Теперь ей нестрашно засыпать возле своего врага из-за вероятности, что он может её убить. У Костенко была куча шансов это сделать — он не воспользовался ни одним. Вершинина засыпает с почти полной уверенностью в том, что вреда ей никто не причинит. А если и причинит, то не плевать ли? Сергей скашивает глаза в Полине. И когда он застаёт её спящей, то его настигает какое-то странное облегчение. Словно ему было жизненно необходимо, чтобы она отдохнула. Хотя, может, так оно и есть? Ладно, зачем обманывать себя? Я люблю её.