*

Жаркая степь вливалась под кожу духовитыми, медово-горькими цветами, травяной взвесью и сухой пылью — от иссушенной земли, взрытой копытами лошадей, сапогами вояк, скрипучими колёсами телег. Звуки вливалась следом, острые или гулкие, они волнами и копьями взрезали округу. Внешний мир, чересчур выпуклый и материальный, обвивал, душил Ричарда, как плющ — старые каменные развалины. Меж тугими стеблями травы сновали мелкие грызуны, шелестели гибкими телами змеи, трогая языками дрожащий от густого летнего тепла и грохота идущей вдоль реки армии воздух. Ричард вздрагивал и ёжился от беспрестанного желания стряхнуть с себя насекомых, (но пугал только юркую малахитовую ящерицу, пригревшуюся на его сапоге), тряхнуть волосами, провести ладонями по зудящей распаренной шее, плечам и предплечьям, расчесать запястья под манжетами и бёдра под внезапно жёсткой тканью, скатать чулки и войти по грудь в прозрачную воду Рассаны, тёплую, как вечерний тизан, лоснящуюся под плёнкой солнечных бликов и зеркальной, потрёпанной жарой синевы неба, изредка пронзённой птичьим криком или пороховым всполохом и следующим за ним непристойным хохотом, — об этом не прочтёшь ни у Дидериха, ни у Венена, ни у Барботы, хвала Создателю! Великие полководцы тоже не упоминали в своих трудах о сложностях походной жизни, а как выживать Изначальным в военных кампаниях можно, вероятно, написать не один том, но легенда о Марке и Лаконии была скупа на такие детали. Не то чтобы это было удивительно: давать посторонним сведения о слабостях и сильных сторонах Изначальных и как ими управлять было бы опрометчиво, Ричард это понимал. К тому же, эр Рокэ интересовался его циклом и, заверенный, что ещё минимум полгода Берущий в Ричарде Окделле будет спать, всё же посоветовал взять с собой необходимые травы и в случае сюрпризов немедленно ему сообщить. Тогда Ричард только хмурился и бубнил полдня, недовольный тем, что эр Рокэ не верил его слову и пытался контролировать, но сейчас… Зажать уши и зажмуриться в иной миг, столь полный жизни, красок, звуков и ощущений, что подкатывала тошнота, теснило в груди, а лоб и щёки немели, Ричарду хотелось неимоверно. Или спешиться и обхватить валун побольше да покрепче, прижаться к нему всем телом. Если первые пару часов он грешил на усталость, недосып, дрянную похлёбку с сушёными ягодами, от которых могла возникнуть непереносимость, то вскоре стало ясно, что, видимо, сам Леворукий подшутил над порученцем Первого маршала — и самым паскудным образом. Хорошо, что в седельной сумке у Ричарда были все нужные травы и тинктуры: унизительную процедуру её осмотра для подтверждения, что выполнил приказ и взял всё веленное, Ричард переживал первые дни, мрачно полыхая от оскорбления (он же Человек Чести! Как эр смел усомниться! Ну подумаешь, хотел оставить дома, потом выкинуть, но не стал же!), а теперь был благодарен. Осталось дождаться стоянки: на ходу всё равно не заварить трав, да и… Скорее Ричард признал бы, что Оллар — истинный король, чем попросил бы у эра Рокэ его рубашку. Хотя бы остатки гордости он имел право сохранить! Но вот безмолвно взять то, что само было предложено, маяком во тьме давало надежду на облегчение страданий. На привале Ричард, ни с кем не заводя бесед, ринулся к палатке Алвы, шарахаясь от вертлявых собак адуанов, настороженно замирая то от громких голосов за спиной, то от незримой, но ощутимой опасности (бирисцы так и шли за ними на расстоянии четверти хорны, источающие огненную злобу, резкий телесный запах хищников), то притянутый, как мотылёк на свет, ровным, искристым сиянием Эмиля Савиньяка, задорным хохотом и лукавым взглядом, улыбкой, которые пленяли подобно сказочной флейте — или приводили в неподвластное разуму бешенство — и детей Четверых, и тех, кто не был отмечен кровью Изначальных. У ног Вейзеля, словно спящей горы, внутри которой ворочалась раскалённая жидкая земля, хотелось свернуться калачиком и заснуть, Оскар из друга и соратника вновь стал генералом Феншо-Тримейном, от речей которого в груди зарождались лёгкий смех и муторная тревога; к Дьегаррону хотелось подойти и влезть под его мундир, подставить под сухощавые смуглые ладони затылок и спину меж лопаток, успокоиться его прохладным древесным запахом и надёжностью. Стиснув зубы до ноющей боли, впившись ногтями в мякоть ладоней и опустив голову, Ричард шёл сквозь бурлящий звуками и запахами лагерь, изредка через силу улыбаясь и кивая встречным. Мир вокруг звенел и переливался, сердце бухало в ушах, груди и животе, рот полнился сладковатой слюной с оттенком меди и соли. Бежать было нельзя. Даже слишком быстро идти — это могло вызвать ненужные вопросы, отчего порученец и оруженосец Первого маршала так спешит, уж не беду ли какую несёт за пазухой или в устах своих, отродье демона, сын мятежника, выскочка и бестолковый юнец — такие шепотки то в Надоре, то во дворце гуляли меж колонн, подхваченные веерами дам и подолами юбок, стряхиваемые с обшлагов и носков туфель презрительных кавалеров. Ричард едва не споткнулся и нервически захихикал, представив, что сказал бы на такой пассаж эр Рокэ. Не нужно ему знать об этом! Нырнув в полумрак недавно установленной палатки, Ричард заметался, сам себе неприятно напоминая голодного и неумного зверька: сундук с одеждой, нет, здесь все чистое, едва пахнущее морисскими благовониями и лавандой. Нужна уже ношенная рубашка. Неужели слуги успели всё забрать? Придётся идти к реке, где устраивают стирки, вынюхивать и красть ту, что пахнет Рокэ Алвой, его эром, одним из Дающих. Какой стыд! Только не это... Разрубленный змей! Удача не покинула Ричарда: рубашка нашлась за походной кроватью, скомканная, благоухающая вином и притирками, и едким порохом, и ветром, степным и свежим, с ноткой горечи, и дорогой вощёной бумагой, и свечным воском — и самим Рокэ Алвой, Дающим, что провёл Ричарда через огненную реку желания, но так и не взял его как Берущего. «Берущий в вас, зная ваш гонор и нрав, юноша, откусит протянутую руку помощи по локоть, а член — по яйца». Вспомнив эту насмешливую, унизительную, колкую — и правдивую! Не зря солдаты Шроссе обходили стороной новоиспечённого герцога, после гнусных попыток надругаться над его честью ещё в Надоре! — Ричард едва не зашвырнул рубашку подальше, но, пылая стыдливым, возмущённым и, по ощущению, немного лихорадочным жаром, уткнулся лицом в тонкую измятую ткань, у ворота, в подмышках и на спине слегка задубевшую от пота. Рассветные сады, вот они. Создатель в строгости и милости своей выдал ему испытания, но и не оставил без помощи. Насилу оборвав своё недостойное поведение: он тёрся щекой, лбом, носом, подбородком о рубашку и урчал, как тварь Леворукого, выпрашивающая у кухарки кусок посочнее, — Ричард лихорадочно и неловко выпутался из своих колета и рубашки и попытался влезть в рубашку эра: в Олларии, когда его настигли регулы, а он оказался без нужных трав, Рокэ Алва надевал на него свою одежду, баюкал, посадив на колени и мурлыча незнакомые песни, кутал в своё одеяло и, крепко обняв поверх, засыпал с ним первые, самые тяжёлые дни. Таких манипуляций нынешнее состояние Ричарда не требовало — пока! Трав и одежды эра должно было хватить для возвращения равновесия. Крах настиг его там, где он совсем не ждал. Рубашка не налезала, предостерегающе треща по швам. Как так?! Ведь ещё в начале Зимних Ветров он помещался в неё. Его эр похудел? Он болен, умирает и теряет в весе?! Портные ошиблись? Нет, не похоже. Или эр решил так над ним подшутить? Наказывал за самоуверенность, легко предугадав, что Ричард первым делом попытается сделать, и так наказывал лжеца и вора? Какое унижение! Да как он!.. — Ричард? Ознобный сквознячок деликатно тронул спину, и Ричард взволнованно обернулся. Испуг и обида клокотали за рёбрами и в горле и наверняка отразились на лице. Он насупился, сжимая в кулаках тонкую льняную предательницу, и жалобно (ненавидя себя за это) произнёс: — Не лезет, эр Рокэ! Эр Рокэ поморщился, но исправлять его не стал. — Что ж, поздравляю вас, корнет Окделл. Месяцы тренировок не прошли даром! Для семейного счастья и гнезда Берущего это не такая уж необходимость, а где-то, как уверяют досточтимые мэтры, и вред, но, право слово, лично я считаю, что здоровое, хорошо развитое тело много лучше хилого, да не уподобитесь вы нашему бедному гиацинту в немощном виде, юноша! — Что?! Вы!.. — возмутился он невпопад, злясь на привычно неуместное словоблудие эра. И причём тут Катари, и почему эр до сих пор не обнял его, не взъерошил волосы, не… Алва метнулся к нему, выдернул из рук тряпку, когда Ричард тихо, сдавленно застонал и, согнувшись от прилива боли, едва не осел на земляной пол. Знакомая кэналлийская ругань смешалась с незнакомыми словами, нежными и беспокойными. Ричард прижался к эру, как прижимался когда-то к няне, и прикрыл глаза. Минуточку, он постоит так минуточку, а после выскажет Ворону всё. — Я хотел сказать, Ричард, что вы перестали походить на заморенного голодом и холодной клеткой птенца и наконец расправляете крылья, — со вздохом пояснил эр, заправив назойливый локон Ричарду за ухо; прижавшись острым подбородком к его макушке и покачав в кольце рук, словно дитя или хрупкую драгоценность («это он дитя?! И уж вряд ли драгоценность…», — горечью набухло в горле), эр добавил: — Вы выросли, юноша. Догнали меня по росту, раздались в плечах, благодаря фехтованию и стараниями Кончиты, да и свежий воздух Варасты вам вроде бы на пользу. Боюсь, мои рубашки нынче на вас не налезут, ни одна. — И что же нам делать? Вопрос, бессильный перед чарами Дающего (или самого кэнналийского Ворона? Говорят, Алва были теми ещё колдунами!), потерял половину своей обречённости. Ричард бездумно наслаждался объятиями, ласковой прохладой чёрного локона на щеке, затишьем: внешний шум стих до мерного гула, внутренний зуд улёгся на дно, как песок в речке, некогда взбаламученный детскими ногами, тревога, что коброй раздувала капюшон, заползла под камень. — Что делать? Процитировал бы я детскую присказку, но вы превратно меня поймёте. — Ричард возмущённо стиснул руки на талии эра Рокэ и засопел. Тот в ответ не то хмыкнул, не то хрипло каркнул, оправдывая прозвище. И неожиданно беззлобно усмехнулся: — Если я не смогу решить такую маленькую проблему своего оруженосца, как же я тогда выиграю войну, — и потянулся куда-то. Послышался треск разрываемой ткани, и, побежденный своим любопытством, Ричард отстранился — совсем чуть-чуть. Потом он будет злиться и проклинать свою слабость, желание близости и чувство безопасности рядом с Вороном, будет замаливать грешные мысли перед Создателем, но пока — пока он решал более насущные проблемы. Ворон рвал рубашку на лоскуты с деловым видом и сопровождал это речью паркетного умника и шаркуна. — Сделаем из неё вам несколько платков: нет ничего предосудительного в том, чтобы вытереть таким нос, зато мой запах будет у вас постоянно под рукой. Вот из этого лоскута сделаем вам шейный платок, а этот используйте как пиратскую косынку на голову, чтобы меньше пекло: ваши думы и так излишне сумбурны, а порывы напоминают горячечный бред. Вот видите, никакой дидериховской трагедии, рубашка исполнила свой долг и предназначение, как вы и чаяли, юноша. Вскинувшись, Ричард сделал шаг назад и гневно поджал губы. Кивнул в знак согласия, старательно глядя выше напряжённого плеча: чёрная, слегка запылённая ткань рубашки матово лоснилась, как оперенье птицы. — Слушаю монсеньора. Я могу идти? Мне ещё травы зава… — Дикон, — тихо позвал Рокэ, качнувшись Ричарду навстречу, но, оборвав себя на середине, недовольно цыкнул. Подхватив ленту-завязку от разорванной рубашки, начал собирать смоляные, льнущие гибкой лозой к запястьям волосы в хвост, и Ричард задержал дыхание, невольно любуясь. Лента будет пахнуть Рокэ по особому. Вот бы... Нет. — Приходи спать сюда, со мной. Нечего тебе пока делать в палатке порученцев. — Это приказ? — хмуро уточнил Ричард, сжимая в руках ворох лоскутов. «Порвал Ворона на сувениры, как сумасшедшие поклонницы, собирающие любую мелочь, даже столовую салфетку» — билась нелепая мысль в правом виске колко и раздражённо. — Если вам так будет легче, — кивнул эр и мигом поскучнел. — Свободны. И, когда Ричард откидывал полог, в затылок прилетело негромкое: — Если понадобится, обращайтесь, юноша, ещё пяток рубашек я смогу вам выделить без проблем. Ваша безопасность, здоровье и хорошее самочувствие стоят много дороже. Ричард замер. Смущённо улыбнулся и выбежал наружу, прижимая к себе тряпки. Не сувениры — обереги.