*

Дым от столь горячо любимых Медузой сигарет тонкими струйками вьется ввысь, пока она, скрючившись, сидит на широком подоконнике. Ее мысли блуждают где-то между ощущением вдарившего в голову никотина и злоебучей холодрыги за окном, в которое она курит. За городом всегда холоднее и стоило, наверное, хотя бы накинуть старую толстовку на плечи. Шелест присутствия за спиной кого-то до скрежета на зубах знакомого нисколько её не напрягает. За столько времени, проведенного с Лигой, она уже почти ожидает, что откуда-нибудь примчит всегда чересчур энергичная Тога, может вместе с Твайсом, и мирная тишина с приятным звоном разобьется об их болтовню ни о чем. Где-то тенью промелькнет Курогири, напомнив не мерзнуть слишком долго, чтобы "юная леди" не простыла. Что единственный звук, выдающий Даби – это редкий скрип его кожаного плаща, потревоженного ходьбой хозяина. И теперь, ее слух безошибочно определяет этот кожаный скрип и громкие, с недавних пор, шаги. И настолько непривычно ловить на периферии зрения вместо черной копны белоснежно-седую, что аж глаз режет, пока Даби забирается на подоконник и устраивается, как ему удобно. С тихим кряхтением свешивает через раму одну ногу, подпирает коленом другой локоть, упирается подбородком в ладонь. И Медуза более чем уверена, что его губы растянуты в торжествующей ухмылке после просмотра утренних новостей. Показушник. Медуза, не глядя, тянет ему свою открытую пачку и зажигалку, прекрасно зная, что последняя ему не так уж и нужна. Доказано многочисленными перекурами. Но каждый раз предлагает все равно. Всем же приятно иметь возможность выбора или что там еще идеалистически сопливого всем с детства наматывают на уши родители. Но вместо того, чтобы слушать родителей, которые, как оказалось, у него имеются, Даби сидит рядом, цепляет длинными пальцами сигарету и поджигает ее своим треклятым синим пламенем. Пачка с бесполезной ему зажигалкой кочует обратно в широкий карман её карго-брюк. – Вроде такую приторную дрянь куришь, а мордашка все равно кислая, – веселится погорелец этого театра одного актера, выдыхая первую затяжку. Медуза, поджав губы и нахмурившись, зло выщелкивает окурок тонкими пальчиками куда-то вниз и тянется за своей следующей раковой палочкой, шаря по карману, потому что снова доставать пачку западло. Не надо было убирать. Выудив сигарету, она тянется за зажигалкой, но синий огонек на кончике указательного пальца уже пляшет у нее перед лицом, вынуждая-таки наградить Даби удивленным взглядом. А тот лишь кривится, мол, нахрен тебе эта штука, если я сижу прямо тут. Всегда так делает. Наверное потому что хоть кому-то надо давать выбор. Она закатывает глаза и прикуривает, пока это дурище не обожгло себя еще сильнее своим же пламенем. Надеется, что её кислое выражение лица мозолит ему глаза, пока она отводит взгляд куда-то вперед и выдыхает удушливый дым. А то кто-то слишком доволен для человека, чьи дни были сочтены еще когда ему было тринадцать. И да, она запросила у Гирана по возможности поднять информацию по имени Тойи Тодороки. Ну так, на всякий случай. Потому что она не спросит, а Даби и так всей Японии уже все рассказал, заодно станцевав на пепелище, которое он оставил от карьеры своего отца. Бывший наставник, видимо, за её многолетнюю добросовестную работу по его наводкам, сделал ей прощальный подарок. И действительно, всё, что Даби пустил в эфир, имеет веские основания быть правдой. Одна только родословная его родителей чего стоит. Ну и, в добавок, тех, от кого остается только обугленный кусок челюсти при пожаре на пике Секото хоронят сразу и продолжают жить дальше. Тем не менее... У Даби, оказывается, все еще есть семья. Оказывается, он все еще старший сын и брат. Медуза сколько-то раз задумывалась о том, как они все пришли туда, куда пришли. На дно социума, отбросы и преступники. Но до того, как достичь этого дна, откуда-то же нужно было спустится, верно? Твайс, которого она вспоминала все чаще с какой-то теплой грустью, всё-таки был прав. Все они люди, хочет того геройский строй общества или нет. Она глядит на Даби, кинув взгляд в его сторону, не поворачивая головы. И все еще видит только Даби, выдыхающего такой же сладкий дым, как и она. Только более довольного, чем обычно. (Ну еще бы, не каждый день твой план мести охуевшему отцу приходит в действие, а ведь лучшая часть только впереди.) Потому что Даби сам хоронил Тойю под пеплом и золой своей прошлой жизни. А теперь радостно посыпает этим пеплом со своей могилы не только свою ставшую белобрысой башку, но и щедро делится им со всей семьей. Разбрасывает своими дурацкими сапогами пока пляшет, безумец. И Медузе досталось, но она винит за это только себя. А нечего было подходить ближе, чем Гиран вдалбливал в голову. – Что, нравится? – в глазах напротив довольные черти лениво водят хороводы. Даби скалится, потому что по-другому улыбаться разучился, и ведет головой по полукругу, тревожа белые, жженые-пережжённые черной краской волосы. Медуза поворачивает таки голову к нему, подпирает её ладонью. И облокотившись на колено, оглядывает. Теперь прослеживается явное, родственное сходство его черт лица со Старателем в начале его карьеры. Жесткие волосы, будь они рыжими, выдавали бы его с головой и никакие ожоги не скрыли бы его личность. Рыжий Даби выглядел бы и в половину не так внушительно и мрачно, как Даби-брюнет, и она почти жалеет, что его лицо не усыпано веснушками. Разрез глаз, их цвет – практически одинаковый, да и взгляд тоже – злой и тяжелый. Если бы этот горе-пиротехник нормально питался, а при обычной жизни и тягал бы вес в спортзале – догнал бы дорогого папашу в размахе плеч. Про таких как Даби говорят "весь в отца", а потом ищут откусанную по локоть руку. К гадалке не ходи – характер у дымящегося придурка такое же дерьмо, как и у Старателя, если Медуза еще не разучилась верить своим глазам и ушам. И лишь хмыкает в ответ, снова затягиваясь. Потому что нет, не нравится. Быть брюнетом ему шло больше по ее скромному девичьему мнению. Выдыхает и уже не понимает, от чего её потряхивает сильнее. От холодного ветра, тянущего в и так выстуженное помещение, которое она теперь называет своей комнатой, или от лишней дозы никотина в голову. Обнимает одной рукой себя за колени, подтягивая их поближе к груди, в надежде сохранить угасающее тепло. В другой руке, вытянутой за окно тлеет сигарета. Надо бы слезть с окна, дойти до кровати и стащить с неё кофту, нацепить на себя, но ей как-то не хочется двигаться. И простыть не то чтобы страшно. Не страшнее того что их всех ждет впереди. Не страшнее того, что Даби планирует для себя и для всей своей семьи. Как-то сам собой всплывает в голове и его прыжок с высоты, наверное, пятиэтажного дома после его душещипательной тирады Старателю о том, как прошлое никогда не умирает, и разросшиеся после по лицу и рукам свежие ожоги. Псих даже не удосужился скобы на своем смазливом личике поменять. Стоит отдать ему должное, план суицида вырисовывался, однако, креативный. Медуза зябко ведет плечами, выныривая из своего скромного укрытия, чтобы затянуться снова и ущипнуть себя за переносицу, выдохнув дым, и пытаясь переварить в своей голове явление, именуемое Даби. В её выдохе какая-то вселенская усталость мешается с серым дымом любимых сигарет. Она закрывает глаза, только чтобы услышать недовольное цоканье языка с другой стороны подоконника. Удивленно распахивает их вновь, когда её сгребают в охапку и притягивают к теплому боку, укрыв, насколько хватило узкого кроя плаща, плечи. На месте где она сидела остается только пепел, не выдержавший такой грубости и сорвавшийся с её сигареты. Холод довольно быстро разжимает свои когти на её легких, потому что Даби – печка, ходячий крематорий, обогреватель и так далее. Как только Шигараки его не обзывал. Придерживая плащ, тяжелая рука свешивается вниз, шелестя скобами по полимерному материалу её легкой накидки. Ей даже не приходится поднимать вопрошающий взгляд, потому что ответ на немой вопрос уже следует откуда-то с высоты её виска: – Будешь бесяче стучать зубами, если замерзнешь, а я хотел покурить в тишине, – Даби опаляет разогретым способностью дыханием чужую скулу, но не жжёт. Инферно решило поселить ее под своим боком и пока обжигать не собирается. Но и это вопрос времени. Однако, так действительно теплее. За "бесяче" он получает легкий тычок острым локтем в ребро, но не возмущается и не отстраняется. Что-то даже похожее на смех клокочет в глотке и сотрясает его грудную клетку где-то с секунду, не больше. И она позволяет себе чуть расслабится в воцаряющейся странной, незнакомой тишине, нарушаемой только тлением сигарет при глубоком вдохе. – Ты еще можешь уйти, молчунья, – роняет вместе с сигаретным пеплом Даби, – Сменить имидж, сохранить свое миленькое личико, свалить обратно под теплое крылышко к Гирану, продолжить выкашивать насильников на досуге. Ладонь Даби растирает её плечо в каком-то почти мягком движении, насколько он вообще на такое способен. Будто убеждая, уговаривая, пока он снова наполняет легкие дымом. Но она никогда не исключает возможность того, что ей это лишь кажется. Подумаешь, прикосновение. Просто греет, чтобы зубы "бесяче" не клацали от холода. – Нарушить свой обет молчания? Отрастить волосы? – простуженный голос сквозит ухмылкой, а широкая ладонь треплет короткие, подстриженные "под парня" пряди. Губы невольно кривятся в улыбке. Как будто именно стрижка – это самое темное пятно на её репутации из всех перечисленных сомнительных достижений. Она ловит соскальзывающий с плеч плащ, потянувшись рукой поперек себя, чтобы Даби не пришлось его поправлять. Его теплая ладонь все равно устраивается на узком плече снова, ощутимо нагреваясь даже через ткань. Справедливо и заманчиво, тем не менее думает Медуза. Пальцы, рефлекторно тянутся к нижней части лица, где, обычно, на всяких вылазках с Лигой красуется поликарбонатная маска – тоже подгон от брокера за символическую сумму. Миленькое личико, да? Героям несколько не до её скромной наемной персоны после того хаоса, который устроил Даби своим влезанием в региональный эфир. Вот только... Так не интересно. Хоть логично и безопасно, и, если бы она хотела воспользоваться подобным маршрутом, уже бы давно свалила в туман. Она затягивается поглубже и думает. Думает об этой адской бирюзе злых глаз, о мутно блестящих в свете бара скобах на обожжённых острых скулах, о запахе горелой плоти, скрипучем кожаном плаще и скрежещущем, как галька, голосе. А ведь Гиран предупреждал.. Хоть и не считал её глупой девочкой. Выходит, что просчитался. Выдыхает дым и после обреченно прячет лицо в чужой груди, где глухо отзывается ритм того, что у Даби осталось от сердца. Голова приятно кружится, позволяя всем сожалениям по его не сложившейся жизни слегка затуманится. Нет, ей надо увидеть как он разлетится на фейерверки своими глазами.