мы дико напьёмся, утром ты едешь домой

«Вальдхар схватывает всё на лету». Немыслимо. Просто- Немыслимо!!! Лололошка кусает щёку с силой и резко хлопает по исследовательскому столу. — Да это какая-то издёвка, – шепчет он себе, и голос дрожит от злости. Он не может перестать думать об этом — каждую, каждую свободную секунду, он возвращается к этим словам. Вальдхар такой сильный, не то что Лололошка. Он такой умный, не то что Лололошка, всё так быстро понимает. Не надоедает Лайе глупыми вопросами, не то что Ло- — Охренеть, – вторит он себе под нос, – вот, значит, как она обо мне думает? Руки подрагивают. — Слабый? Глу-упый? Серьёзно? С грохотом деталь падает на металлический стол. Звук не отскакивает от стен, не рушит тишину — он тонет в шуме крови в ушах. — Значит, Вальдхару она помогает? Его поддерживает? Ему она толкает речи о том, какой он сильный? Какой молодец, раз прошел через всё это? Лололошка хочет расцарапать себя. И, возможно, набить кому-нибудь лицо. — Небось, ему-то она рассказывает все! Много у меня за спиной общались? Конечно, Вальдхар ведь такой молодец, вообще, сказка, а не мужик! Он ходит кругами. Из груди вырывается нервный смешок от всей этой ситуации — от абсурда, глупости его мыслей. Ему обидно? — Нашёл, на что обижаться, – выдыхает он, – Вальдхар же и правда достаточно пережил. Ему нужна поддержка и восстановление. А Лололошке не нужна? И, нет, в смысле, наверное это хорошо, что Лайя нашла кого-то, кто её понимает. Ей же тоже было плохо, не так ли? Лололошка едва ли может представить, через что ей пришлось пройти — возжелать смерти, пока она её так боялась, провалиться, но найти в себе силы пойти против организации... — А я, видимо, не настрадался для нормального отношения, или что? Но ему же не так уж и плохо сейчас? Лололошке не одиноко. У него есть какие-никакие союзники, наконец, есть чёткая цель, есть- В голове проносятся слова Вальдхара — они крутятся, и крутятся и крутятся у него в голове, отпечатываются в памяти так, что просто забыть и простить уже просто невозможно. — Как в тюрьме? Больше делай, а не говори? А я что, как сыр в масле? Весь этот огромный бункер пришёл к нему совсем не сразу. Все эти цели, знания, разработки, всё, всё- — Я что, не чувствовал себя тут как в клетке? Когда тут ничего не было, когда только один этот модуль с этими писклявыми лампочками и был, когда из еды был только этот тошнотворный суп, когда вещи сложить было некуда, и мне необходимо было выбирать между очень даже необходимыми ресурсами! Ему что, не было плохо? — Нет, это-! Невозможно, просто, нет, нет, нет, немыслимо! Он взъерошивает себе волосы, зарывается всей ладонью и грубо сжимает корни, надеясь, что тянущая боль поможет успокоиться. Но лучше ему не становится. Всё тело кипит — дрожит, сжимается в желудке, отдаёт неприятным холодом, жжёт в глазах. — Да как так-то?! Я что, недостаточно делаю? Бессмыслица какая-то. Он штормом уходит из исследовательского модуля (который он сам, сам!! строил!!), широко шагает по бункеру, не знает, как выплеснуть всё, что бурлит внутри. Тянет себя за волосы, кусает щёки, царапает лицо и шею, но легче, как обычно бывает, не становится! Ни на мгновение, ни на одну частичку, ему. не. лучше! — Я нашёл ей убежище, я пытался ей помочь изо всех сил, я готов был по малейшему её зову прибежать, по единому намёку сделать что угодно — ради минимума информации! Ради обычного общения! Ради, ради...! Но кто же молодец после всего этого? Кто же сильный, а кто — слабый и глупенький, и на правду обижаться не должен? — А поддержки заслуживает Вальдхар, оказывается!! Аргх! – Лололошка с размаху бьёт по стене, и плевать ему, что обшивка впивается в кожу и ладонь простреливает болью, – Это он-то у нас самый... самый! Конечно! Глупенький Лололошка должен был на задних лапках перед ней ходить, но Вальдха-а-ар, который нахрен разнёс убежище и ни-че-го не привнёс, он у нас заслуживает лучшего отношения, дружелюбия даже! Голос ломается. И, может быть, глаза жжёт слишком сильно. Лололошка всхлипывает — но он не хочет забиться в угол, спрятаться, не хочет опустить руки и разрыдаться, как бывало до этого. Хочется злиться. Вцепиться в кого угодно, подраться от души, накричаться, дать всему миру услышать — но у него есть только стены бункера. Ведь остальные живые существа в этом мире слишком заняты друг другом, как оказывается. Почему? Почему Вальдхар, а не он? — Что, ну что я должен был сделать... Пф. Бред какой-то. Это Лололошка сейчас убивается так по кому-то? Они же не так уж близки, они даже не друзья. Ведь так? Непонятно. Непонятно. Совершенно, совершенно, совершенно непонятно! — Вот, что я получаю после всего этого. После того как я выслушивал её истерики, как подчищал за вспышками гнева Вальдхара, вот, значит как, – цокает языком он, убирая кулак со стены. Ребро ладони покраснело. Пульсирует и больно, но Лололошке не легче. — Ну конечно. Лололошка же со всем поможет, конечно, и грязью его можно при нём же поливать... Какая разница? Какая разница. Какая. разница. Мысли скачут в голове лихорадочно — его всё еще трясёт от злости, он хочет бить и драться, хочет расцарапать себя всего, и в груди жжёт, невозможно сильно жжёт; но одна мысль скачет на другую, и вместо злости приходит опустошение. Так же было всегда. Чего сейчас рыпаться? Почему он сейчас злится, если так было, ну... каждый раз? — Нашёл, из-за чего расстраиваться, – бормочет себе под нос, – это же-... я же и правда так уж и не страдаю сейчас. Сейчас — да, конечно. У него есть рутина, есть, с кем пообщаться, есть разнообразный рацион и немного физических упражнений. У него, в конце концов, есть весь город на исследование, весь мир — ни у Лайи, ни у Вальдхара такого нет. Он может понять, почему Лайя готова была взорваться на него злостью каждую секунду ещё тогда; они оба были взвинчены. Он может понять, почему Вальдхар ведёт себя сейчас... так. Вальдхар только-только пережил что-то ужасное, такое, от чего просто так не восстановишься. Он может понять, почему им больше нравится друг с другом. Он может понять, почему к нему относятся так, как относятся сейчас. — Конечно. Я же, в любом случае, только на это и хорош. Какие со мной душевные разговоры, – фыркает он, вспоминая уже давний-давний разговор с Лайей почти по душам, – что я о себе расскажу. Только и годен, что чужие проблемы решать. Да, верно... На них нельзя злиться за это. По щекам бессмысленно стекают редкие слёзы — обиды ли, гнева ли. Плевать уже. Все эти попытки разобраться в себе бессмысленны и так, и так. Ничего же не изменится. Ничему и не надо меняться. — Это со мной что-то... не так, – всхлип, – раз я так ярко реагирую на что-то давным-давно... привычное. Он плачет? Он рыдает? Он злится? Он обижен? — Какая разница, – выдыхает и проводит ногтями по шее, – сейчас успокоюсь, и мне станет лучше. Царапает себя, цепляясь за мимолётную боль от ногтей. Сейчас-сейчас. Ему станет лучше. Ему обязательно станет лучше, если он приложит немного больше силы. Если надавит сильнее, обязательно станет легче. Будет пусто и устало — но всех этих эмоций Лололошка чувствовать не будет. Движение за движением, тряска ослабевает. В шею отдаётся тупая, слабая боль, едва ли такая же шокирующая, как когда он ломал себе кости; как раз то, чтобы слегка протрезветь от своих эмоций. — И вообще, почему я, — сглатывает ком в горле, – всё это испытываю... Бессмысленно. Немыслимо. Он прислоняется к стене и щиплет горячую кожу на шее. Хмурится. Впивается ногтями сильнее в кожу, сжимает и чешет, чешет, чешет. Ему не становится лучше. Как только мысли возвращаются к той сцене в его втором убежище (которое он сам обустраивал, даже после того, как кое-кто всё сломал!), к подслушанному диалогу, внутри всё переворачивается. Мысли бегают кругами — он думает одно и тоже, одно и тоже, одни и те же слова повторяет себе, и спорить с собой просто бесполезно, потому что горло сжимает тошнотой, стоит подумать о том, как Лайя вела себя с Вальдхаром. — ...На правду не обижаются... – он резко ведёт рукой и оставляет последние царапины, – да что за бред...! Куда деть руки — куда деть всего себя, честно говоря, — не совсем понятно, когда внутри снова поднимается что-то непонятное, склизкое и мерзкое. Почему она не могла сказать это ему? — Почему, почему, почему он? Я н-не понимаю, со мной что-то не так? Почему Лайя не говорила ему это всё? Когда видела его жалким, когда он ползал перед ней на коленях, когда был готов на голову встать ради неё? — Потому что я повышал голос? Я-я был слишком требовательным для чего-то хорошего? Не надо было кричать на неё. Не надо было требовать ответов. Однако Вальдхар кричал при ней — но она всё равно... — ... всё равно ходит и откровенничает с ним. Это не имеет смысла! Она знает меня дольше, но от моей поддержки... отказывается! Лололошка отталкивается от стены и кусает язык, губы, щёки — что угодно, чтобы унять это чувство. Его тело гудит, его ноги подрагивают и зуд сделать хоть что-нибудь, лишь бы всё прекратилось, возвращается. Шагает — но непонятно куда и неясно зачем. — Это я ей помог! Это я ей дал безопасность, это я хожу и все её требования без вопросов выполняю! Но внезапно я недостоин всего этого, как же! Нет, нет, нет, бессмысленно, бессмысленно! Это просто не имеет ни единого смысла! — Я думал что, может, наконец, между нами появляется какое-никакое доверие но, оказывается, нет! Я её, значит, выискивал в карманном измерении, ждал и проверял чуть ли не ежедневно — а она ходит и с Вальдхаром прохлаждается постоянно! Вот значит как ей не нравятся его комплименты?! Он идёт, и идёт по бункеру без цели, и весь главный модуль хочется разнести к чертям. Перевернуть этот клятый бункер вверх дном, оставить одни обломки, и руки зудят безумным желанием это сделать — оторвать что-то со стены, потянуть за висящие провода, разбить пищащие лампочки, пробить насквозь всё гудящее оборудование. Но нельзя. Всё, что Лололошке остаётся — пинаться, царапаться и тянуть себя за волосы, лишь бы часть этих отвратительных, невыносимых ощущений исчезла. Из глаз брызгают злые слёзы, но на нехватку воздуха плевать во время монолога. Ему плевать, что он говорит, кого и в чём обвиняет: с каждым злым словом он распаляется сильнее, и сильнее, и сильнее. — Нет, нет, немыслимо!! Просто- почему, почему, почему! Почему он, почему он заслуживает этого, а я-.... Лололошка давится то ли всхлипом, то ли вздохом, и всё, что он может сделать — прокусить нижнюю губу до крови. Как же он ненавидит чувствовать всё это. Как же он ненавидит, когда абсолютно бессилен перед своим гневом. — П-почему, я, я не понимаю, – он бы кричал, кричал до боли в горле, но дыхания не хватает. За одним всхлипом немедленно идёт второй, за вторым — третий, а потом четвёртый, а потом... Лололошка не может перестать всхлипывать, даже если плакать не хочется. — Что, что, ну что я делал не так... Может, Лололошка тоже хотел бы услышать эти слова. Может, он бы тоже хотел болтать непринуждённо с Лайей, а не думать, что он как на минном поле, где один неверный шаг — и чёрт знает, когда он её увидит снова. Когда она снова расскажет что-либо. Может, он тоже хотел этого всего. Может, он хочет этого даже сейчас. — Не думала, что ты так близко к сердцу это воспримешь. Замирает. — А? За его спиной, оперевшись о стену, стоит Лайя. — Ты... К-как давно ты тут? Он трёт щёки от слёз, шмыгает носом, и становится как-то неловко за свои выплески эмоций. — Ну так, – машет она рукой, – что-то я услышала, что-то нет. — ...Чего тебе надо вообще? — Я хотела посмотреть, как моя глушилка справляется. Я давно их не делала. Но... ну, – хмыкает она, – если честно, в жизни не подумала бы, что ты из ревнивых. — Я... я не...? Лайетана смотрит на него пристально — пристальнее, чем стоило бы. Лололошка проглатывает вторую часть предложения, всё ещё стоит в своей слегка глуповатой позе. Сейчас, под взглядом Лайи, в таком жалком состоянии, неловкость выкручивается до невозможных параметров. Твою ж. Лайя всё слышала, а даже если и не всё, то более, чем достаточно. Его слабые отрицания гроша не стоят. — Уйди. — М? Она смотрит на него, не отводя взгляда ни на секунду. — Я сейчас немного не в настроении. Не видишь? Ему стыдно так резко отвечать, когда недавно сам себя корил за такое. Но злость всё ещё бурлит в груди. — ... Извини, Лололошка, – говорит Лайя, зацепившись за его взгляд, – я не хотела тебя задеть таким поведением. Это... и правда некрасиво. Понимаешь, я вела себя так с Вальдхаром потому- — Хватит. Я слышать о нём не хочу сейчас. И эти извинения тоже. Лололошке только надо, чтобы она прямо сейчас ушла. Или нет? — Да ты дослушай меня. Просто потому, что ты меня попросил ему помочь. А грубить твоим друзьям я не горю особым желанием. — А мне, значит... — Я вела себя неправильно! – резко прерывает его Лайя, – И я ещё не договорила. Она вздыхает. Невозмутимость её выражения лица ломается, и всё искажается странной эмоцией, стоит ей разорвать зрительный контакт. Лололошка такого выражения лица у неё ещё не видел. — Я... и правда виновата за всё своё отношение раньше. У меня были причины, но они мне не оправдание. Но я думала что всё решилось после того, как я извинилась за свои сомнения в тебе. — После чего ты опять пошла и обвинила меня во всём, что можно и нельзя? В том, что я говорю совсем как они? ... — А что, отрицаешь? Думаешь, я была неправа? Ты же и правда начинаешь думать, как псы Организации. Думаешь об отвязке. Спокойно убиваешь на заданиях. Ходишь, откровенничаешь с Малецки. Он сжимает зубы. Она пытается извиниться или опять обвинить Лололошку в чём попало? — Откуда ты- да это вообще не про это! Какое, к чёрту, отрицание! Я не понимаю, что тебе вообще от меня надо? Что мне нужно сделать чтобы о Лайетана, наконец, перестала вести себя так, словно я по одному зову отрекусь от всего, что уже знаю и чего придерживаюсь! Ты про меня что вообще думаешь? — А что, я, по-твоему, особых принципов и моралей не имела во время вербовки?! — она отталкивается от стены и сжимает тёмно-синий ворот своего костюма, – Думаешь, я не считала сначала, каков это бред — ходить и убивать невинных! Лайетана громко фыркает, машет головой из стороны в сторону, и все попытки извинений ломаются с треском. Это злит сильнее. Серьёзно? Она даже просто искренне извиниться не может (не хочет!), даже после всего, что услышала? Когда она определённо может быть понимающей и поддерживающей. — Думаешь, я с воздуха беру все их стратегии? Лично в документы вербовщикам не заглядывала но, поверь мне, я помню прекрасно, как вербовали меня. И я знаю, что ты сам не замечаешь, прежде чем попадаешь в их капкан. Я тоже думала, что всё под контролем, что ещё одна беседа, и я откажу! Но они знают, знают на что давить и на чём играть. Я безумно боялась смерти, Лололошка, вот почему я согласилась на отвязку, а ты — безумно одинок и вот, на чём играют они! Организация играет на его одиночестве? Но Лололошка же не одинок... ... сейчас. Был не одинок до того момента, как к нему стал захаживать- — Ты и Малецки теперь обвиняешь в манипуляциях? А сама-то не говорила о том, как его жаль, какой он хороший парень? — Да ты... Ты... Лайя давится своими словами. Ещё чуть-чуть, и его начнёт тошнить. Хочется заткнуться и стушеваться, но вместе с этим внутри всё трясёт невысказанными и проглочеными обидами. Руки снова тянутся к лицу, потому что жжение на шее унялось. Ведёт по щекам, трёт глаза, и слёзы практически высохли. — Если уж организация так играет на моём одиночестве, что же ты не пошла на опережение? Что же ты меня отталкивала и принижала, хотя я тоже-... тоже нуждался в поддержке? — А тебе одному было плохо. Это какая-то издёвка. — Ты сейчас серьёзно? Что ты вообще от меня хочешь? Чем Вальдхар заслужил? Что он сделал, чего не делал я? Ему надо, чтобы этого всего не происходило. Чтобы Лололошка не говорил все эти стыдные вещи, не говорил свою обиду попусту. — Я помог тебе, Лайя, я — твой единственный союзник. Что мне ещё надо сделать, помимо всего того, что я уже делал? Что мне принести тебе, что обеспечить, что дать, считай, безвозмездно? Ты же мне даже ничего не рассказала толком. Я был прав, когда говорил, что организация и то мне больше информации даст. Лицо Лайи мрачнеет с каждым новым вопросом — он не надеется, что Лайетана ответит. Она отмахнется, сделает вид, что забыла, и он тоже не будет вспоминать обо всём этом позоре. Сейчас же достаточно того, что больше она не спорит. — Лололошка, пойми... — Да хватит с меня! Всегда всех я должен понять, только что-то меня никто не спешит понимать. — Я не пытаюсь оспорить тебя. Ты прав во всём. Он удивлённо моргает. А? Она же сама сейчас... — Я, ну... у нас... явно есть некоторые недопонимания, – вздыхает она и снова, наконец, поднимает взгляд на его лицо, – но всё, что ты говоришь. Я не могу спорить. В протоколах всегда говорили объяснить своё поведение и извиниться, но сейчас это... бесполезно, да? — Э... В смысле, было бы хорошо, извинись и объяснись ты, но, эм... — Но сейчас тебе просто нужно выпустить пар и все свои претензии. Не могу сказать что некоторые из них меня не злят, – Лайя говорит теперь неожиданно тихо, – я, впрочем, и правда вела себя отвратительно. Даже если и со своими причинами. Ты не должен меня понимать или прощать, только... Её рука нервно заправляет за ухо выбившуюся из пучка прядь. — ... надеюсь, это не помешает нашему сотрудничеству. Лололошка сглатывает. Почему-то это «сотрудничество» неприятно царапает что-то в нём. Кажется, каждая его мышца напряжена — но вместе с этим, каждая клеточка тела ощущается слабой. Царапины на щеках и шее неприятно саднят, и никакого облегчения за ними не приходит. Это не опустошённость, как бывает после таких всплесков. — Может, я бы хотел, чтобы между нами было не только сотрудничество, – мямлит дрожащим голосом. Лололошка давно перестал понимать, чего он хочет и что он испытывает. Он просто знает: мысли об этом холодном официозе и дистанция с Лайей в будущем пробирают до мерзкой дрожи. — Н-ну, это было бы уже как-то слишком сложно, – на её лице на секунду мелькает неловкая улыбка, а в глазах отражается что-то грустное, – по крайней мере в той точке, где мы сейчас. Так что оставим всё так. — Чем же я так отличаюсь от Вальдхара, что со мной дружбу водить тебе сложно, а с ним — нет? — Да что ж у тебя за бзик такой, – она щипает себя за переносицу, – ну не хочу я, чтобы ты пришёл, а тебя ждал хладный труп твоего друга. Нужна же ему какая-то поддержка. И нет, не начинай. С тобой всё нормально. Ты тоже молодец. Тебе просто... не повезло с союзницей, считай. «С тобой всё нормально.» Нельзя быть уверенным, искренне ли это, или Лайя говорит это лишь бы Лололошка снова не взорвался. Он искренне, всей душой хочет, чтобы она правда так думала о нём. Чтобы Лайя правда считала, что Лололошка тоже сильный, что он прошёл через многое, что он тоже заслуживает чего-то хорошего. Просто она этого не говорила по своим причинам; но так думает. — Эх, – вздрагивает, когда щёку обжигает чужим теплом, – и что ты тут наделал вообще... Она мягко гладит расцарапанную кожу, наклоняет его голову и хмурится, смотря на полностью красную и точно покрытую следами ногтей шею. Ей жаль его? Она пытается разбавить неприятный момент? Лололошка не знает. Ему просто нравится тепло у себя на лице. Ладонь проводит по лицу выше, и зарывается ему в волосы, взъерошивая их, и Лололошка невольно наклоняется поближе. — Не думай, что я говорю всё это лишь потому, что на меня давит момент. ...Я не уверена, как мне правильно извиниться, чтобы конфликт улёгся. Ничего страшного. Лололошка тоже не знает, что ей надо сделать, чтобы было не так обидно. Он вообще, наверное, ничего не знает. Но, возможно, не хочет, чтобы Лайетана уходила сейчас. Не хочет, чтобы этот момент заканчивался слишком быстро. Он мягко перехватывет её запястье и отводит взгляд. — Оно быстро заживёт. Идем в медпункт. Поможешь со всем. Лайя отвечает тихо. — ...А, хорошо. Конечно.