схожесть

      Для выходного дня в музее совсем немного людей — по крайней мере, у Люмин не сдавливает горло от ощущения их чрезмерной близости, когда без усилий можно различить каждое слово у проходящих мимо парочек, а дыхание замедляется в ожидании, что в любую секунду плечо врежется в чужое, и придётся рассыпаться в сбивчивых извинениях напополам со скомканной улыбкой. Никто не мешает ей вышагивать в размеренном темпе вдоль вывешенных на стенах полотен, останавливаясь в любой вздумавшийся момент без необходимости вытягивать шею и привставать на носочках в попытках рассмотреть что-нибудь поверх чужих голов, или огибать полным кругом высокие тумбы с экспонатами, изучая их вплоть до самой крошечной детали.              В обязанности Сяо входит присматривать за порядком в зале, вкрадчивым и вместе с тем до крайности настойчивым покашливанием заставляя школьников на экскурсии отшатнуться на приличное расстояние от экспонатов, пряча руки за спину, просить взбудораженных туристов быть тише и выключить вспышку у фотоаппаратов, а также давать короткие и ёмкие, чтобы не отвлекали от первостепенных обязанностей и не переходили в лекцию, пояснения любопытствующим — и его устраивает этот перечень, так что лёгкость того, как внимание съезжает и не желает переключаться с Люмин на что-либо другое, сбивает с толку. Отвечая на вопрос одной старушки о том, как долго продлится выставка, Сяо ловит себя на том, что не задумывается над ответом — губы и язык шевелятся сами по себе, отщёлкивая заученные до почти мозоли слова, а взгляд упорно тянется обратно к Люмин, которая последние пятнадцать минут стоит у одного полотна и даже не намеревается двигаться дальше, лишь немного покачиваясь перекатом с пяток на носки и обратно и запрокинув голову. В любой другой день Сяо начал бы нервничать, представляя, как через пару дней в музее произойдёт взлом с проникновением и кражей, однако не в этот раз: вместо этого он обводит судорожным движением языка губы, кивая с самым рассеянным видом на благодарности старушки, и наскоро отирает ладони о форму в нерешительности как подойти к Люмин и заговорить с ней, так и уйти, словно бы её здесь нет, потому что взволнованность его сердцебиения слишком зашкаливающая, чтобы проигнорировать.              Настолько сильно волноваться из-за кого-то, тем более незнакомку, не входит в число обыкновенных для него состояний.              Их разделяет целый зал и мельтешение проходящих мимо других посетителей, однако неотрывный и пристальный взгляд Сяо всё равно въедается Люмин в кожу, так что становится невозможным его игнорировать, сколько бы стараний не прилагала для этого, и она, втянув с судорожностью носом воздух и поджав губы, искоса поглядывает на него — толком рассмотреть ничего не удаётся, кроме узнаваемых элементов формы музейного работника, и это немного ослабляет затянувшийся было узел беспокойства, когда ощущение собственной виноватости расцветает внутри деревом с цветущими ветвями вопреки здравому смыслу и осознанию беспочвенности этих переживаний.              Люмин знает, что не нарушает ни единого правила поведения в музее, поэтому списывает настойчивый взгляд в свою сторону за профессиональную деформацию утомлённого чужой бестолковостью и неосторожностью человека, который попросту надеется, что к концу дня выставка останется в целости и без жирных отпечатков пальцев на экспонатах.              Чем дольше Сяо смотрит на неё, то есть тянется, точь-в-точь магнитом, снова и снова взглядом, тем сильнее по груди разрастается трепещущее ощущение, будто видит не впервые, и это ничуть не похоже на узнавание, какое возникает при виде постоянных посетителей — в этом есть что-то странное, вроде необъяснимого и никак не поддающегося логике влечения, которое навевает мысли о судьбе или предназначенности, так что Сяо, протоптавшись в зале ещё несколько минут в неспособности сосредоточиться, подбирает пальцы в кулаки и решается приблизиться к Люмин, хотя каждый новый шаг ощущается всё более и более шатким, точно каркас из костей с сумасшедшей скоростью расщепляется в пыль, угрожая в итоге не только уронить его на пол, но и вовсе всего превратить в ничто, рассыпавшееся пеплом в разные стороны из рукавов и штанин обмякшей на пол формы.              Ему приходится убеждать себя, что в том, чтобы подойти к посетительнице музея, отсутствует какая-либо странность — в конце концов, это тоже составляет часть его рабочих обязанностей.              Краем зрения Люмин замечает его приближение, и сердцебиение за считанные мгновения подстраивается под ритм гулких в окружающем спокойствии и почти тишине шагов, вместе с каждым следующим становясь всё более громким и тяжёлым, что рёбра начинает ломить, а дыхание помимо воли тоже ускоряется, и только мысль о подозрительности этого жеста удерживает от порыва вскинуть руку и накрыть место, куда колотится сердце, ладонью.       — Точное время создания неизвестно, — по профессиональной привычке опускает приветственное предисловие Сяо и принимается сходу рассказывать о полотне, тем самым торопясь заранее, до непосредственного наступления, сгладить неловкость, которая неизбежно должна вырасти между ними невидимой и вместе с тем плотной до глухости и едва пробиваемости стеной. — Большинство исследователей склоняется к тому, что оно было создано в период после войны Архонтов — на это указывает…       Покоситься на Люмин, проверяя реакцию, оказывается ошибкой, потому что она напрямую, без намёка на стеснение смотрит на Сяо, так что тот в ту же секунду сбивается, напрочь забыв, о чём ведёт речь, и застывает с разомкнутыми губами на полуслове, глядя на неё в ответ.       Невпопад проскакивает мысль, что в волосы Люмин с необъяснимой настойчивостью просится какой-нибудь цветок — например, лилия сливочного цвета с крупными раскидистыми лепестками, и воображение с такой живостью и подробностями рисует эту картинку, что Сяо почти пугается самого себя за это.       Тем временем у Люмин взгляд останавливается на нём, подрагивая, точь-в-точь пришпиленная булавкой бабочка, и точно также трепещут ресницы в упрямом удерживании от моргания, словно тогда всё обязательно пойдёт рябью и исчезнет — и лишь спустя пару секунд, когда Сяо всё также продолжает находиться рядом, Люмин осмеливается медленно и тихонько выдохнуть, а затем, сглотнув, кивнуть на полотно, возле которого они стоят:              — Вы… — начинает лихим подпрыгиванием интонаций вверх и сразу же запинается она, потому что сказать вслух то, что вертится на уме с первого мгновения, как увидела Сяо, оказывается не таким простым, как представлялось. Сознание принимается одну за другой подбрасывать неприятные картинки, как тот скривится и фыркнет на её слова, так что приходится собрать всю храбрость, волю и силу, чтобы всё-таки произнести: — Вы очень похожи на него.              Сяо сводит брови и смаргивает пару раз, только затем переведя взгляд и тоже взглянув на полотно, точно увидел впервые. Когда оно только приехало вместе со всеми остальными экспонатами, то внимание даже не зацепилось, а чуть скользнуло, однако теперь он всерьёз вглядывается в каждый изгиб краски, отыскивая сходство с изображённым воином, и от того, как на миг ладонь словно бы оттягивает тяжестью копья, переворачивается желудок.              — А мы раньше не встречались? — вырывается у Сяо гораздо раньше, чем удаётся осознать то, до чего банально и безвкусно звучат эти слова, а когда осознание, наконец, догоняет, то щёки лижет жар, и Люмин, вопреки его надеждам не выдать себя, замечает это.              Прикусив губу, она делает глубокий шумный вдох и, сцепив между собой пальцы, качает головой:              — Не думаю, но у меня тоже есть ощущение, будто бы не впервые вижу вас, — и сердце делает полный оборот вокруг себя при этом, потому что звучит нисколько не выигрышнее, зато честно, и улыбка, которая отчётливо проступает на губах Сяо после этого, подсказывает, что только это и правда имеет значение. Пауза повисает в воздухе вокруг и между них физической величиной, и взгляд Люмин с заминкой соскальзывает с лица Сяо на его бейдж — дыхание сбивается, а сердце через раз спотыкается при виде того, как от уголков глаз разбегаются морщинки, когда Люмин прищуривается во вчитывании в витиеватое сплетение букв. У самой Люмин, как только те собирается воедино, вырывается короткий тихий возглас, потому что имя на бейдже звучит знакомым, но отнюдь не как пересечение по нескольким случайным точкам, а как отклик из самой глубины себя, где высечено глубоким узором то, что могла спрятать, будто фотокарточки, память, но нельзя вытереть в ноль идеальной ровности.              — У вас красивое имя, — поведя головой, что в буквальности чувствуется, как скрипят, приходя в движение, шестерёнки в шее, выдавливает из себя Люмин и ловит взгляд Сяо, добавляя с придыханием, словно сама боится услышать его имя, произнесённое собственным голосом: — Сяо.       Этого оказывается достаточно, чтобы пол начал с грохочущей стремительностью уплывать у него из-под ног, а язык отнялся, как никогда и не существовал внутри рта, и всё, на что хватает сил — это таращиться раскрытыми до наворачивающихся слёз глазами на Люмин, в то время как она свободной рукой прикрывает губы в тщетной попытке приглушить смех, который запузырился в носу при виде очаровательного в своей растерянности выражения лица Сяо.              — Люмин, — произносит она с такой крохотной паузой, что до того не успевает толком дойти осознание необходимости — и тем более осознание сосланного желания — спросить её имя в ответ, и затем с таким же запозданием он соображает, что Люмин стоит с протянутой рукой, а улыбка на её лице рябит, точно из одной секунды в следующую ей становится всё более неловко, и это понятно, если учесть, в какой нелепой неопределённости они стоят сейчас посреди зала, пока Сяо не спешит отвечать на её предложение рукопожатия.       Можно бы списать на то, что для него как для уроженца Ли Юэ подобный жест непривычный и чуждый, однако правдой это будет всего лишь наполовину, если не треть: Сяо переехал в Фонтейн в достаточной степени давно, чтобы акцент в его речи смягчился и сгладился, а слух начал отчётливо различать каждое слово в речи местных жителей, как бы быстро и бегло они не разговаривали. Если несколькими мгновениями раньше Люмин и диалог с ней казались полупрозрачными, как смутное пограничное состояние между сном и реальностью, когда не разобрать, что придумано и подброшено подсознанием, а что происходит на самом деле и совсем рядом, то теперь, когда она протягивает руку, перед Сяо встаёт возможность убедиться в том, что встреча с ней происходит в действительности, а сама Люмин — настоящая. Слюна вязко скатывается по гортани, а, точнее сказать, Сяо приглушённым откашливающимся кряхтением проталкивает её, собираясь с силами, чтобы заставить свои суставы и мышцы прийти в движение и, в конце концов, прикоснуться к руке Люмин, обхватывая её, и в этот момент они одновременно, тон в тон до самой последней секунды, выдыхают. У неё до невозможности мягкая, до бархатистости нежная и тёплая ладонь, а у Сяо — сухая, будто бы покрытая миллионом крохотных чешуек, и несмотря на то, что ладони вплотную прижаты друг ко другу, что не остаётся ни малейшего пространства, им обоим мерещится, как пробегают по коже и рассыпаются в разные стороны искры.       Обхват пальцев Люмин становится сильнее, лишний раз напоминая о реальности происходящего, от осмысливания которой волоски на теле вздыбливаются, после чего она, вновь улыбаясь с ослепительной широтой, спрашивает:       — Может быть, вы расскажете мне о выставке ещё что-нибудь?              У Сяо в виски бьётся гулкой дробью напоминание, что подобное входит в понятие экскурсии, и ему нужно предложить Люмин вернуться к кассам и оплатить её, чтобы человек, чьей работой это является, прошёл с ней по всем залам, рассказывая всё до мельчайших подробностей, а ему нужно вернуться к своим обязанностям.              Пальцы вздрагивают и напрягаются, в ответ крепче сжимая ладонь Люмин, и Сяо, встретившись с ней глазами, улыбается немного шире:              — С удовольствием.