Пролог, Капитан — Робб.

17 мая 1945 года. Котбус, Советская оккупационная зона Германии. Капитан поправил сбившуюся после пробежки портупею и оправил смявшуюся, мокрую насквозь гимнастëрку, приподняв фуражку и пригладив волосы под ней. На встречу с комиссаром не принято ходить растрепанным, но да что уж теперь — война, считай, кончена, праздничные салюты отгремели и ещё будут греметь, войска их первого Белорусского фронта расквартировались близ освобожденного от фашистов Берлина... Он нетерпеливо выдохнул и закусил нижнюю губу, кровоточащую в паре мест от сухости и быстрого завтрака, стараясь не тянуться в карман за забористыми папиросами, но пробирающее до костей желание поскорее ощутить во рту тяжёлый жгучий дым пережжëного табака, казалось, всегда брало над ним верх — и умиротворяющий пейзаж искореженного войной германского города, сейчас пестревшего деревянными и ветошными вкраплениями посреди груд переломанного бетона и известняка, вовсе не способствовал успокоению: старинные интерьеры были вывалены наружу, будто вовсе не стесняясь захватчиков, а палаточный город, разбитый около местного грандиозного лагеря интернирования, казался более организованным, нежели цивилизованные квартиры, на которых, к глубочайшему сожалению капитана, его части расположиться не позволили. В конце концов, и местным аборигенам следует где-то влачить своё существование. Хотя политрук и декламирует, что жизнь их только началась, капитан Кононенко видел их пустые, лишённые какой-либо цели взгляды; вялые, медлительные и явно нехарактерные для горожан движения их тонких и изможденных от тяжкого труда и недостаточного питания тел говорили ему лишь об одном — до конца года не видать им новой жизни. Только не на этих улицах. Нос его сапога нервно застучал по дощатому крыльцу куцей времянки, должной быть "штабом" коммунистической партии и координационным центром идеологической работы — крепко и на славу сбитый домик, похожий чем-то на белорусскую мазанку, был, конечно, непривычен для данной местности, но и не походил на величественное здание, коим ему и следовало бы быть. После недолгой борьбы с собой, капитан решил ворваться внутрь — так уже невозможно не отделаться от мысли о куреве: в таких местах дымить не следует, а он прежде всего начальник лагеря, боевой офицер и храбрый солдат Революции, что механически означало полную самоосознанность. Какие ещё факторы нужны, чтобы ему вдруг не потребовалось разрешение на вход? Наверное, никакие. Внутри обстановка была приятнее, чем на улице — тёплый, расслабляющий и настраивающий на рабочий лад, искрящийся луч света, пробивавшийся сквозь щель в плотных брезентовых занавесках, казался здесь намного более умиротворяющим, чем снаружи: мысли о папиросе и наставлениях начальника дивизии улетучились будто сами собой, а на душе возникла приятная нега. Жизнь пошла на свой неведомый, мирный лад — и у него ещё семья в эвакуации. Точно. Найдя взглядом за хлипким самодельным столом из осины адъютанта комиссара, капитан без лишних вопросов подобрался к нему, как тигр к сородичу, доедавшему последнюю индейку — с очевидными намерениями. Младший лейтенант вздрогнул, стоило Кононенко войти в помещение, и вскочил, небрежно, но чётко отдавая приветствие. Мужчина ответил тем же, автоматически кивая парню, чтобы тот садился. Разговор пошёл сам собой, по заранее задуманному сценарию, когда старший по званию немного облокотился на стол и присел на него аккуратно, подав руку для рукопожатия. — Здоров, Стас. Товарищ замполит у себя? — слово замполит резало слух, потому что долгое время, лет десять, как-никак, капитан слышал и говорил только "политрук" или "комиссар", и никак, даже спустя два года, не мог привыкнуть, что человека на звание выше тебя в части больше нет. Не сказать, что ему нравилось подчиняться каким-то бестолковым агитаторам, которые, естественно, были позарез необходимы, но очень часто лезли куда им бы не следовало; однако переучиваться отношению к надзирающему оку партии был не намерен — и относился с холодным, подчеркивающим их различия уважением. Порученков, однако, всегда был честным и исполнительным коммунистом: на этой почве они и сдружились в сорок третьем на Степном фронте. Нареканий по отношению друг к другу они не имели, как, впрочем, и особых дружеских отношений. Как говорил политрук — вот кончится война, тогда и подружимся. Однако пока этого так и не произошло: оба командира были на взводе из-за слухов о подготовке к интервенции в милитаристскую Японию, подпольной деятельности неких маргиналов у себя под боком и в целом довольно упаднических настроений, несмотря на долгожданную победу, и у них буквально не было и момента на праздный отдых. Все, в том числе и они сами, очень хотели отправиться по домам, но долг вынуждал их оставаться и охранять завоевания, доставшиеся слишком дорогой ценой. — Так точно, товарищ капитан, где ж ему ещё быть, — привычно пожал плечами лейтенант. — Корреспонденция? — Да, будь так любезен, донеси. И... Как себя чувствует Пётр Михалыч? — По своему обыкновению спал на кушетке, — невесело усмехнулся Стас, убирая плотную пачку писем и ответов на них в свою командирскую сумку, — как Дзержинский. Побольше, конечно, не пару часов, но всё же лучше его сильно не раздражать... Оно и понятно. Замполитов в целом лучше не раздражать — они от этого добреют. — Отвратительная страна, не находите? И люди дряные... — не пойми зачем вновь подал голос лейтенант, хотя и видел, что Кононенко уже встал и твёрдой поступью направился в сторону богатейского кабинета, служившего также комнатой собраний и штабом всей административной работы района. — Смотрят ещё косо, будто это я лично у них их Гитлера отобрал. — Тебе просто надоело гостить. Сколько мы здесь, полгода? — отшутился капитан, скрываясь за сколоченной из пары дубовых досок, но основательной и крепкой двери, похожей на средневековый торбург. Обширный зал встретил его непрекращающимся шумом пары трофейных печатных машинок, за которыми под присмотром местной канцелярщины трудились две машинистки, одна другой проще. При виде капитана они даже не пошевелились, отбарабанивая свои неспешные тридцать знаков в минуту, но он всё равно поприветствовал их заодно. — Привет, девчата! Здравствуйте, товарищ политрук! Порученков, сидящий где-то в дальнем углу как можно дальше от постоянного стука, казалось, ещё больше нахмурился: на испещренном глубокими, наверное, природными морщинами лбу проскочил шрам неудовольствия. — Что ещё за «здравствуйте»? Мы что, в борделе? — Мог бы просто ответить «здорово, Михалыч». Покороче бы вышло... — И не политрук, а замполит! У тебя сегодня что ли тоже разнос организовался, раз всё вдруг позабыл? — Что ещë за разнос? — почуяв что-то неприятное и ещё неслыханное, тоже насупился капитан, скорее для проформы, нежели действительно беспокоясь: за эти годы в Красной армии на самом переднем крае у него напрочь отбило чувство трепета перед начальством и его вечными придирками на пару с угрозами отправки под трибунал. Комиссар, однако, согласно его статусу и обязанностям, партийного неодобрения боялся до дрожи в коленках и потной рожи. Вкупе с его морщинистым лбом это могло сулить ему мозоли от взопревшей кожи. — Недобитки опять? — Хуже, — немного смягчившись отрезал тот, всё же протягивая руку для приветствия и наливая в граненые, искусно расписанные какими-то вензелями стеклянные стаканы прохладную воду из хрустального графина, тоже какого-то инкрустированного. Излишества, подумалось сразу же капитану, но он сдержал улыбку, — фанатичные недобитки эсэсовцев. Обосновались, суки, рядышком прямо. Ты тоже пей. — Это ещё что такое? — Аненербе, слыхал? — хмыкнул замполит, на пару секунд приложившись к стакану. Кононенко тут же пришла в голову какая-то история про экспедицию в Тибет — непонятная ассоциация, как ни погляди. — Не то чтобы. Я возьму? — кивнул он на открытую папку, прямо на форзаце которой красовалась какая-то языческая руна. — Валяй, — просто ответил Пётр. — это уроды похлеще самих эсэсовцев. Жертвоприношения, в том числе человеческие, оккультные ритуалы, оккультные убийства, эзотерическая чушь в методичках по вызову духов, будь им неладно... — Разве это не в ведении НКВД? — недоумëнно пробормотал капитан, вглядываясь в обильные фотодоказательства. — Мне кажется, такой ебанистикой должен заниматься сам Лаврентий Палыч, а не какой-то... Старый маразматик. — Не юродствуй. — Мигом посерьëзнел вспотевший пуще прежнего замполит, — Тебе, вообще-то, их ловить. — Да ладно? Кононенко изрядно удивился. Не сказать, что прям сильно, до потери сознания и мольбы отвести его к черту от этого дела, но ему не особо хотелось иметь дело с этой швалью в дополнение к своим ежедневным обязанностям, которые вообще были не заурядны. А тут... — А ты что предлагаешь? Чтобы эти, — он указал укороченным наполовину указательным пальцем правой руки на двух машинисток и худощавого прыща, заведующего канцелярией, — архаровцы с силками тут прыгали? Я вообще не боец, у партии дел невпроворот... — То-то я смотрю ты тут из цветочных горшочков мёд трофейный попиваешь, — возмущённо воскликнул мужчина, видя смутившихся бумагоносителей. — Так, валите-ка отсюда быстренько! У нас важное разбирательство. — Остаться! — рявкнул замполит так, что даже Кононенко напрягся, что уж говорить о покрасневших девушках. — Это мы с товарищем капитаном выйдем... И отправимся на место, чтоб ему пусто было! А вы всё забудете, как страшный сон, понятно вам!? Все быстро закивали и спрятали головы в плечи — даже Михаил Сергеевич едва удержался от этого. — Вот это ты раздухарился, — тихо пробормотал капитан, всё же закуривая свою папиросу, когда они быстро вышли на улицу. — Что за место? — Увидишь. Садись, — отрезал Порученков, присаживаясь на пассажирское сиденье штабного "виллиса", видимо намекая, что поведёт капитан, — я тебе скажу про повороты. Кононенко задумчиво поглядел на посмурневшее по-летнему небо. Собиралась гроза — это было понятно по буро-сизому горизонту, погрузившемуся в непроглядный, чёрный мрак. Приближалось лето. Не бывает после весны зимы. Не так ли? Что ж... Вот и поглядим, что там за бурю мечей они нам припасли... *** Небольшой домик, чем-то похожий на халупу какого-нибудь французского крестьянина из Шампани, выглядел неимоверно привлекательно — стоявший посреди большого зелёного ничего, ничуть не потревоженного шрамами войны, он казался даже в окружавшей их пасмурной злобе каким-то донельзя уютным, родным. Капитану, едва удержавшему фуражку на одной из колдобин в грунтовке, показалось неимоверно странным отсутствие неподалёку не только деревьев и каких-либо возвышенностей, которые хоть и не были характерны для ландшафта восточной Германии, но всё равно должны были иметься, хотя бы номинально, но и то, что вокруг этого островка стабильности постоянно сновали военные следователи — их Кононенко идентифицировал по зелёным ободам нетипичных для фронта фуражек и каким-то странным значкам в петлицах. Хотя и вряд ли они те, за кого себя выдают. — Это кто ещё? — спросил он у Порученкова, снижая ход и выруливая с проезжей части на мягкую зелёную траву. — Смерш, — не особо выделяя это слово, спокойно ответил комиссар, сжимая в руках свою фуражку. — Маскируются. Внутри поймешь почему. Кононенко не хотелось знать, что там внутри. Хотелось сохранить в голове образ заботливой крестьянской немецкой семьи — их улыбчивые, открытые и безликие фигуры, подносящие ему вкусное самодельное пиво и козьи сосиски в тугой свиной кишке, запах земли от отца и младшего сына и пороха от старшего... Нет. Нахуй немецкие семьи. Когда их довольно приметный автомобиль тихо остановился у бронеавтомобиля, в котором за рацией сидел на удивление пожилой старшина, замполит вылез с пассажирского сидения, сунул в нос быстро подошедшему к ним офицеру какую-то бумажонку и заявил, кивнув на своего спутника: "он со мной". — Я очень рад, что я с тобой, но что всë это значит? Спросил Михаил, пока они неторопливо шли по чвакающей грязи промятой сотней пар сапог дорожки к домику. Вблизи вся сказочность и одновременно невероятная близость этого дома будто ещё больше смутили капитана, и комиссар это тут же заметил. — Всë внутри, — отрезал он, приоткрывая шире уже открытую дверь, которую подпирало полено. — То, что здесь произошло — одна из тех вещей, про существование которой никому ни в коем случае нельзя знать. Но я тебе верю. Последняя фраза чуть не заела в голове коменданта лагеря для интернированных, но увиденное потрясло его сильнее, чем тот факт, что замполит доверил ему какую-то тайну. Внутри было ужасно — не из-за запаха разложения, гниения трупов всей той семьи, которую он только недавно навскидку представил в своём мрачном воображении, но из-за самогó отвратительного места преступления. Некогда уютный семейный домик обычных сельских ремесленников превратился в сущий кровавый ад — капитан видел Ады и похуже, на территории освобождённой Белоруссии, но это... Хирургическая точность надрезов — высушенные начисто тела трёх красноармейцев в танкистской форме и четырёх представителей местного населения: матери, отца, сына и самой маленькой, лет семи дочери, были подвешены за большие мясницкие крюки к самому потолку, а распоротые горла их сочились чёрной, вязкой сукровицей. Капитан видел сожжëные стихийно деревни, и обугленные трупы, до сих пор встававшие у него в кошмарах перед глазами, сейчас слегка поблекли, перебитые новым потрясением. Казалось бы, на войне он видел всякое и куда худшее: Сталинград был страшнейшим местом на земле той зимой сорок третьего, но это... Какая-то бесполезная чушь. Больше похоже на жертв хладнокровного убийцы, убивающего даже не по приказу — а потому что это его стихия. И она не жаловала отсутствия новой крови. Капитану очень не понравилось то, что он увидел, когда подошёл ближе. Тела не гнили. — И... Сколько это... Так? — недоумевая пробормотал он, скорее ни к кому даже не обращаясь, и провёл пальцами по до сих пор открытым глазам одного из соотечественников, а потом и по взрезанному горлу. Пахло нафталином и чем-то похуже. — Они что, мумифицировали их? — Глаза уже десять раз за неделю закрывали. Всё равно открываются, — покачал головой политрук, — и нет, это не мумификация, растворы тут не причём. Это магия. — Магия? — Кононенко с трудом верил в это, но если бы он убедился, как мертвецы сами открывают глаза, то сразу бы поверил во всю чепуху, про которую ходили байки в народе. Даже в ебаного Кощея. — То есть эти субъекты из Аненербе всё же... Провели свои ритуалы? — Чёрная магия, не удивляйся, — вновь утвердительно кивнул Порученков и резко приблизился к вставшему капитану, практически что зашептав ему на ухо. — Это преступление. Не только против наших людей, не только против этой невинной семьи, про которую уже слухи по округе ходят, будто её наши замордовали... Это преступление против человечности... Самого человечества, как оно есть. Немцы тоже люди, и не спорь, но это... Даже близко не стоит с ними. Это смерть. Воплоти. Лицо замполита можно было фотографировать и вставлять в медицинские справочники с подписью: "компульсивное помешательство с остро выраженным психозом на основе бреда", но капитан поверил ему. Не мог не поверить. Всё вокруг буквально кричало о том, что произошло что-то... Ебанутое. Не принадлежащее этому, реальному, кровавому и дерьмовому — но его родному — миру. Он не был готов бороться с этим в одиночку, но раз партия сказала... — И как я должен справиться с этими один? Эти... Некроманты, или как бишь их там... Они же могут умереть? — В том то и дело, что нам нельзя, чтобы они умирали. Мы должны найти их и представить перед международным трибуналом. В Нюрнберге. Как доказательства ещё больших зверств фашистских выблядков. Капитан первый раз слышал про этот трибунал, но остро блеснувшие водянистые глаза замполита прямо говорили о том, что он уже получил приказ. Больше никого в доме не оказалось и, оглядевшись внимательно, капитан вновь повернулся к телам. Что-то в них всё же было не так. — Почему не гниют? Они живые? — Этого сказать нельзя — сердце не бьётся. На раздражители не реагируют. Боли, по всей видимости, не чувствуют. Вероятно, это просто очередной эксперимент по окончательному оживлению, но что будет, если... — Ну, Адольф покоится в своём бункере, вроде как, — неуверенно пожал плечами мужчина, отступая в глубину дома, где было уже темно — окон не было, а большая печь стояла незатопленной уже очень долгое время. — Если. А если нет? — он кашлянул. — Мы так и не нашли его. Внезапно сзади послышался едва слышимый шорох, прерываемый прерывистым дыханием политрука, но Кононенко всегда был способен отличить звук рвущейся верёвки и рваного дыхания. Сразу же отвернувшись от созерцания каких-то непонятных рун, нарисованных сцеженной с трупов кровью, капитан заметил, как холодные чёрные руки отца семейства схлопываются на довольно тонкой шее Порученкова. Замполит закорчился в мучениях, пытаясь, по-видимому, разжать своими пальцами, которых явно не доставало, мертвецкую хватку на его рвущейся плоти, но мёртвый был быстрее. Сильнее. Безжалостнее. Отточенным движением закаленного офицера Кононенко расстегнул кобуру и выдернул из неё трофейный вороненый Вальтер, поседевший от постоянного ношения, и чётко прицелился в пустую башку монстра, без колебаний выстрелив. Взрыв пули пронзил и разрушил основание черепа мумии, но калибр был слишком мал. А капитан обречëнно наблюдал, как подбираются уже к нему мелкие, едва видимые в общей суматохе боя мёртвые дети. Блять. Как же так. Вы же сдохли, мрази, сдохли нахуй! Горло будто сдавило, и Кононенко вспомнил, что может крикнуть на помощь праздно шатавшихся на улице службистов. Неожиданно зацарапавшее будто изнутри горло сдавило и снаружи, и мужчина понял, что мелкий ублюдок буквально прыгнул на его шею, как делал когда-то его собственный сын, и от этой мысли захотелось жить. У него же есть сын. И жена. Ужасно глупо, что он вспомнил о них только сейчас. Ещё тупее, что он сюда поехал. Хуев спаситель мира. Отчаянно замахиваясь и со всей дури, что ещё оставалась в нём, Кононенко бил маленького монстра по его голове рукояткой пистолета — хрупкий молодой череп неизменно проминался, открывая помутненному взгляду мужчины позеленевшие внутренности маленькой головки, под безжалостными ударами, с каждым разом всё более слабыми, но ожившему мертвецу уже было глубоко наплевать, кто там его куда бьёт. Острая боль в голени, раздираемой ещё одним ребёнком, выдавила из него последние силы. Видя, как угасает жизнь в его напарнике, и то, как на открывшую дверь солдатню налетают прежние мертвецы с ещё одним, уже новым, капитан понял, что больше он никого не поймает. Ни своего сына, ни каких-то там мразот с чёрной кровью. Он мёртв. *** ... Капитан обнаружил себя под умиротворяющей сенью красных листьев большого, раскидистого дерева, похожего на берёзу, чьи ветвистые вены-пальцы разбегались по небу, чистому, не заволоченному ни единой тучкой. Русскую берёзу. Он в тридцать пятом, осенью, когда мечты ещё были далеко, а надежды на светлое будущее светились ярче, чем когда-либо. Это рай? Он сможет смотреть вниз, на живых, как было обещано? Теперь его место здесь — под вечным укрытием неумирающего, вечно излетающего древа? Где тогда все остальные павшие? Как ему встретить боевых товарищей, как обнять тех, кого потерял? Он попытался приподняться и ощутил под неимоверно лёгкими, будто полыми внутри руками, облачëнными в какой-то странный кожаный панцирь, вроде того, который носили ремесленники на селе, когда шли на охоту, могущественные, пульсирующие жизнью веков корни великолепного древа. Они действительно пульсировали, они жили. Может, и он жив? Ему пришлось оглядеться по сторонам — вокруг лишь были те же деревья с красными, широкими листьями, не похожие ни на одну из пород, знакомых ему с детства. Вдруг вспомнился давно умерший в горячке тифа отец, бравший его кучу лет назад на рыбалку с утра, объясняющий устройство мира вокруг, и Капитан не мог понять, чудится ли ему, что он мёртв, или он действительно мёртв — и в раю. Зелёная жухлая трава, неизменные краснолиственные белые дубы, и... Лица на них? Его не сильно удивили лики, вырезанные, по всей видимости, очень давно в этих могучих древах жизни — может быть, это и есть все умершие, но... Он никогда не видел таких пород. Это райское древо?.. Где же тогда яблоневый сад? Вдруг Капитан заметил вдалеке, метрах в пятидесяти, особенно большое древо — оно высилось вверх метров на сто, и каждые десять из них были отделены от других будто блестящим издали зонтиком раскидистых ветвей. Всего около десяти зонтиков, он быстро их посчитал... Но под той самой большой, заметнейшей сенью, он увидал мужчину. Это был единственный, кого он здесь встретил, и издали казалось, будто это какой-то богатырь из древних сказаний — Капитану не верилось, что это действительно какой-нибудь сказочный герой, но даже если он не сможет с ним заговорить, то хотя бы разглядит его поближе. Идя по ровному, гладкому ландшафту неизведанного, будто живого леса, мужчине приходили на ум догматы материализма — но все они разбивались вдребезги, стоило ему оглядеться вокруг. Эту красоту... Не передать словами. Он любил свой край до смерти, особенно на войне, но здесь... Будто всё было ещё более реально. Будто сама суперреальность приоткрыла для него свои врата. И Капитан бесстрашно шагал им навстречу. Уже метрах в десяти он заметил, что воин чистит упавшими листьями гигантский, словно ростом в крепкого человека меч, отливающий блестящим дамаском неведомой стали — тот лежал на коленях мужчины, что носил мужественную, аскетичную и ухоженную бороду, и на корнях этого гигантского древа, и даже немного возвышался в воздухе, будто... У него перехватило дыхание: от взгляда мужчины средних лет веяло непонятным теплом и ощутимой, грустной тревогой. Тем не менее, его нельзя было назвать расстроенным. Он был... Спокоен. И это успокоило Капитана намного больше, нежели если бы тот сразу отвлекся от своего методичного, тщательно продуманного в каждом движении ритуала и заговорил с ним о том, где они находились. Хотелось понять, кто это, прежде чем осознавать, почему они вместе здесь. Вдвоём. Наедине. Наконец, примерно спустя пять минут, когда этот внушительный меч был полностью очищен от крови, которую, похоже, совсем недавно пролил, мужчина оторвал взгляд от него и спокойно перевёл на своего... гостя? Морщинки вокруг его уставших, неестественно ярких серых глаз разгладились, а волосы, длинные и вьющиеся, заколыхались на лёгком ветерке, прошедшем по роще. — Ты пришёл. — Наконец, вымолвил он, аккуратно откладывая меч и ставя его между двух кореньев. — Полагаю, что пришёл, — кивнул Капитан, желая почему-то словно бы и поклониться этому господину, хотя никогда подобного не делал — тот будто... принадлежал этому месту, даже будучи здесь гостем, как и он сам, — но... Куда? — На помощь, — просто кивнул, наверное, лорд, изучающе вглядевшись в глаза мужчины. Он ответил, наблюдая, как смешинка пробегает по устам собеседника. — Ты пришёл с войны... Что ты помнишь о своём мире? Последнее. — Мертвецы поднялись после недели, как умерли, — настороженно ответил он. Его мир? А где же он сейчас? — это как-то связано с... Твоим миром? — Да, — немного помедлив, признался лорд. — Когда-то, давным давно, все миры связали одни чары... Чары вечной Зимы. Эта хватка сильна, как ни забывай о её существовании. Лорд усмехнулся невесело, немного пересев, подвинувшись. — Присаживайся тоже. Времени у нас немного, но я... Попытаюсь объяснить тебе. Всё. Капитан без промедления присел на соседствующий бугорок на этом корне, вырывавшемся из-под земли на добрые полметра. — Я мёртв, — признал очевидное Капитан. — и ты... Мёртв. — Именно. — Понимающе кивнул он. — Но тем не менее... Мы живы. — Как тебя зовут? Меня можешь звать Капитаном. Мне так привычнее. — Хорошо. Моё имя тебе ничего не скажет, но меня зовут Эддард из дома Старков, муж Кейтилин Старк, Верховный лорд Севера, Хранитель Государства и Десница Короля Роберта Баратеона... — он ненадолго умолк, видя недоумение на лице собеседника. — Первого этого имени. Звали. Зови меня Недом. — Да уж, я действительно мало чего понял, но... Раз ты умер, Нед, и умер, по всей видимости, недавно, Хранитель из тебя вышел такой себе... — Ты тоже умер не самым подобающим образом, — парировал Эддард, слегка улыбнувшись, — но довольно обвинений в бездарной гибели. Ты в моём мире, потому что... Моя семья в опасности. Не только она — но весь мир. Мой и твой. Наши, и все остальные заодно. — И я могу этому помешать? — неверяще спросил Капитан. — Неужели нам ещё осталось по роли? — Я мёртв в своём мире, ты — в своём. Полагаю, мы живы в чужих мирах. — Полагаешь? — Знаю, — на этот раз твёрдо кивнул лорд, и Капитан сразу принял это на веру. — Ты будешь жить в моём мире и сразишься с полчищами Ночи, но я не смогу уйти. Эта роща, — он окинул рукой окружавшую их красоту, — держит меня, как и многих других. — Я не смогу вернуться к себе? — твёрдо, уже без всякой надежды спросил мужчина, получив в ответ отрицательный кивок. — Ну, что ж... Ты не сможешь приглядеть за моей семьёй? — К сожалению, нет. В твоём мире нет чардрев, но если ты уничтожишь Тьму в моём, то твоему ничто не будет угрожать. — И кем я стану? Как мне спасти тех, кого надо спасти? — У меня шесть детей и жена. — Мягко улыбнулся Эддард, и Капитан тут же понял свою цель. Он не мог не понять. И она была неимоверно ясна, — Пожалуйста, не дай погибнуть моему сыну. Наследнику. Спаси Робба, Капитан. Остальные справятся сами. Вот увидишь. — Я постараюсь. Сделаю всё, чтобы исполнить долг. Увлажнившиеся глаза лорда Старка заблестели на поднявшейся вокруг метели — красные листья, почерневшие от непререкаемого гниения, завертелись вокруг них с неимоверной скоростью. Капитан и Лорд вскочили с мест и посмотрели друг другу в глаза. Глаза волка напротив светились холодной решимостью и одобрением, а глаза Капитана слезились, не понятно от чего. Взорвавшаяся переплетением тёмных нитей реальность замерцала, замерла, разрываемая на части силами старых богов ручьёв, лесов и камней. — И не верь никому, Король Севера! — крикнул что есть мочи растворяющийся в тьме ночи Нед. — Убей их всех! Капитан не мог понять, кого надо было убить. Но он был готов. Если надо спасти мир — лучше кандидатуры не найти.